Собака
Шрифт:
Потом кто-то начисто опустошил десяти пудовый квеври Аслана Тавберидзе.
В один прекрасный день корова Бердзенишвили обглодала в нашем дворе четыре привитых деревца, - дед прямо-таки позеленел от обиды.
Вслед за этим из села бесследно исчезли дойная корова Нины Дзнеладзе и племенной бычок Сипито Матиташвили.
Однажды ночью из амбара Кириле Титмерия унесли восемь пудов отборной кукурузы.
Народ взвыл. Начались крики да ругань, подозрения да намеки, стали судить да рядить, дело дошло до матерщины.
Село до предела
15 октября хлынул ливень, какого давно не помнили в наших краях. Мельниц, стоявших на Губазоули, как не бывало, - унесло их взбушевавшейся рекой.
16 октября дед велел мне сходить на чудом уцелевшую мельницу в Горабережоули.
К полуночи моя кукуруза была смолота. Я взвалил на спину мешок с мукой и собрался было уходить, как вдруг дверь мельницы отворилась и на пороге появился Кириле Мамаладзе.
– Здорово, Теофан!
– приветствовал он мельника. Меня Кириле не узнал.
– Как поживает ваш ребенок?
– спросил я Мамаладзе.
– Какой ребенок?
– А тот, которого покусала бешеная собака.
– А-а-а, вот ты о чем! Собака-то оказалась здоровой!
– Что вы сказали?!
– Ничего особенного! Собака не была бешеной...
– Не была бешеной!.. А вы... А они... Стыд и срам вам, Кириле Мамаладзе! Стыд и срам!
– выпалил я и, словно подкошенный, опустился на мешок.
– Теофан, чей этот невежа?
– спросил удивленный Мамаладзе мельника.
– Чей ты, парень?
– спросил мельник меня.
– Ничей!
– отрубил я и, не попрощавшись, вышел из мельницы.
Весь день 17 октября я раздумывал - рассказать деду о встрече на мельнице или нет. Наконец решил, что говорить об этом деду не стоит.
18 октября дед не захотел вставать с постели.
20 октября он попросил меня остаться дома.
25 октября у деда опухли правые рука и нога.
27 октября он подозвал меня и вручил ключи от ларя.
28 октября дед усадил меня напротив себя на низеньком стульчике и сказал:
– У всего на свете есть начало и конец, сынок... Не сегодня, так завтра наступит и мой конец... Это очень страшно - идти, не зная куда. И потому не совру - боюсь я смерти... Но ты не бойся, сынок!.. Если там, на том свете, нет ничего, то и бояться тогда нечего! А если смерть - это лишь преображение человека, тогда тем более нет основания для страха. Я вернусь в этот мир, вернусь в другом обличье - деревом, травой, птицей, собакой... И всегда я буду с тобой!.. Я никогда не оставлю тебя одного! Знай, сынок, что бы тебе ни доставило тепло и радость, - будь то даже простой камень, это буду я, твой старый дед. Поэтому ты никогда не считай себя одиноким и не бойся одиночества... Об одном тебя прошу - не покидай наш дом, не дай погаснуть нашему очагу!.. Вернется твой отец - он должен найти здесь огонь, кусок мчади и стакан вина. Об остальном он позаботится сам... Вот уж неделю мне снятся покойники, а твой отец ни разу не приснился. Значит, жив он! Сохрани ему, сынок, родной дом и доброе имя!..
В ту ночь я не спал. Дед молчал, не отрываясь глядел на пылавший в камине огонь и чему-то улыбался.
29 октября ему стало плохо. Я приподнял его в постели и обложил подушками.
– Идет, идет, она, благословенная, но очень уж медленно идет... проговорил он.
30 октября дед снова подозвал меня:
– Приготовься, сынок... Завтра она дойдет до сердца... Ты не волнуйся... Все, что нужно, сделают соседи... Жаль только, нет у нас в доме женщины, некому оплакать меня.
1 ноября в полночь дед слез с постели и стал посередине комнаты.
– Гогита, я увидел его!
– произнес он со страшной скорбью в голосе.
– Кого, дедушка?
– спросил я, вскакивая с постели.
Дед навалился на стол, потом стал медленно сползать вниз и вдруг опрокинулся навзничь.
– Дедушка!
– крикнул я.
– Дедушка!
Дедушки больше не существовало.
Все произошло так, как хотелось моему доброму, мудрому деду...
Я оделся, открыл все двери и окна и вышел на балкон.
Наступило утро 2 ноября.
На холодном и блестящем как зеркало небе одна за другой гасли звезды.
Я спустился во двор, босиком прошелся по росистой траве. Холодная дрожь пробежала по телу... Шумели неубранные стебли кукурузы... Проходя мимо грушевого дерева, я машинально нагнулся, подобрал и откусил грушу и только тогда почувствовал, что во рту у меня пересохло.
Спокойно, не спеша я распахнул ворота, пересек дорогу, подошел к соседскому плетню и позвал:
– Маргалита!
Никто не отозвался, было еще очень рано. Я позвал громче.
Скрипнула дверь, и на балкон вышла заспанная женщина.
– Кто там?
– Это я, Гогита!
– Чего тебе?
– Спустись во двор, дело у меня.
– Ты что, пьян, парень?
– Умер дедушка, Маргалита... И некому его оплакать... Я прошу тебя...
– Да что ты говоришь!
– Да, умер дед. Прошу тебя, Маргалита, не откажи!..
Не сказав ни слова, Маргалита - непричесанная, босая - сбежала вниз по лестнице. Когда мы подошли к нашему дому, я пропустил ее вперед. Женщина ступила на лестницу, но вдруг остановилась и в замешательстве обернулась ко мне.
– Не бойся!
– сказал я тихо и присел прямо на влажную траву.
Маргалита поднялась на балкон, повернулась лицом к деревне и распустила волосы...
Дедушку хоронили в воскресенье, 4 ноября 1943 года.
Народ стал подходить после полудня. Шли группами - по признаку родства или местожительства. Перед каждой группой следовали плакальщицы и двое детей со стружковым венком в руках.
Мои ближайшие соседки, взявшие на себя все хлопоты по устройству похорон, оплакивали скорее меня, чем деда: