Собака Раппопорта
Шрифт:
Прятов и Васильев заперлись в кабинете Дмитрия Дмитриевича и давали предварительные показания.
— На вас, Александр Павлович, лежит основной груз ответственности! — Николаев взволнованно ходил по кабинету и грозил пальцем. — Почему у вас больные гибнут насильственной смертью? Что же вы за дежурный? Где вы были? Спали, небось! Вы разве не знаете, что у нас ночные дежурства без права сна?
— Все было тихо, — оправдывался Прятов, от отчаяния держась уверенно и даже нагло. — Спросите средний персонал. Спросите охранника, его приглашали.
— Зачем? Зачем
— Было тихо, — упрямо повторил Прятов. — Не знаю, кто его вызвал. Во всяком случае, не я.
— Вы разговаривали с ним?
— Нет, он уже ушел, когда я вернулся.
— Откуда вы вернулись?
— Из приемного отделения.
— Зачем вы туда пошли? — вопрос главврача, достаточно странный, в данном случае оказался уместным и попадал в точку.
— Не знаю, — потерянно ответил Александр Павлович. — Оказалось, что меня никто не приглашал. Какая-то идиотская шутка. Я заглянул в смотровые, в рентгеновский кабинет — никого.
— Черт знает, что творится в медицинском учреждении! — Николаев, обычно сдержанный и корректный, ударил кулаком по столу. — Севастьян Алексеевич! — Он накинулся на Васильева, сидевшего с каменным лицом. — На вас тоже лежит груз ответственности! Вы заведующий…
Дмитрий Дмитриевич опустился на стул и обхватил голову руками. Обращением к Васильеву он временно истощил свои силы. О грузе ответственности, лежавшей на нем самом, он старался не думать. Добро бы убили какого-нибудь пропащего алкаша, но этого… "От армии он закосил надежно", — цинично подумал Николаев и болезненно усмехнулся. Васильев и Прятов недоуменно на него посмотрели и сразу сделали каменные лица: если начальство усмехается, то так тому и быть. Есть уважительные причины.
— Попрошу не покидать отделения, пока не прибудет следователь прокуратуры, — глухо уронил Дмитрий Дмитриевич. — Вас, молодой человек, это особенно касается. Я знаю, что вы дежурили — так вот не думайте сбежать.
Александр Павлович и не думал, хотя отчаянно хотел.
Обратно в отделение поднимались вместе с Васильевым. Тот все пытался доказать себе, что ситуация была под контролем.
— Ведь тихо же было? — спрашивал он тускло и безнадежно.
— Мертвая тишина, — твердил ему Прятов.
— И никто не перепился?
— Если и перепились, то по-тихому, — отвечал тот. — Без демаршей.
— По-тихому, — тоскливо повторил Васильев. — Но перепились. Надо убрать к чертовой матери этот ларек с аптечной водкой! — взорвался он. — Ночлежка, мать ее так, богадельня хренова! Насосутся говна, как насосы, и блаженствуют, нирвана у них!
Наверху несчастный заведующий обнаружил, что следователь уже прибыл и топчется возле его кабинета. Окровавленное тело Кумаронова уже увезли в судебно-медицинский морг, хотя до больничного было рукой подать, на него открывался приятный вид из окна — им многие любовались, особенно в пору цветения сирени. Но для вскрытия убиенных этот морг не годился.
Кабинет пришлось уступить. Следователь засел в нем и приготовился к допросу свидетелей; Васильев с откровенным раздражением переехал в ординаторскую
Следователь оказался угрюмым, небритым мужиком с низким лбом, короткими жесткими волосами, в прокуренном свитере, с тюремного вида папкой — никто не взялся бы растолковать внешнее сходство между папкой и тюрьмой, но оно было, грозное и тревожное. Дело, наверно, было в том, что больше при следователе ничего не было, лишь эта тощая папка, и все вокруг понимали, какое это страшное и разрушительное оружие. Протокольная рожа следователя очень быстро и органично вписалась в больничный орнамент.
Васильев чувствовал, что допросом в больнице нарушаются какие-то процедуры, однако помалкивал, потому что, будучи стреляным воробьем, понимал — чем больше ошибок насажает слуга закона, тем лучше может выйти для больницы и для Васильева лично. Он принял решения не оказывать гостю помощи сверх той, что потребует слуга закона. Никакой инициативы.
— Что можете показать по сути дела? — осведомился следователь. От него исходил сильный запах пельменей и чеснока.
— Будьте любезны уточнить, — доброжелательно молвил Васильев. — По сути какого дела и что именно показать?
— По-моему, я не загадками изъясняюсь, — тот говорил буднично, быстро, с нотками пресыщенного отвращения. — Я имею в виду убийство, которое совершили в подведомственном вам отделении. Статья сто пятая, часть…
Севастьян Алексеевич, не давая ему договорить, развел руками:
— Что же я могу показать? Меня и в больнице не было!
— И почему же?
— Потому что закончился рабочий день, и я ушел домой. По-моему, это не запрещено.
— В котором часу вы ушли?
— В четыре часа, — солгал Васильев, ибо ушел раньше. В этом не было криминала, так делали все, но официальный рабочий день продолжался до четырех. Опровергнуть Васильева была некому, в "Чеховке" давно не следили за временем прихода и ухода сотрудников. В былые времена, особенно в эпоху укрепления дисциплины, в вестибюле стоял специальный дежурный, назначенный главврачом, с хронометром. И все фиксировал, но это ничего не меняло. Дело кончилось тем, что начал опаздывать и сам человек с хронометром, а то и вовсе не приходил, ссылаясь на неисправность часов.
— Ваш рабочий день заканчивается в шестнадцать ноль-ноль?
— Именно так.
— И ровно в шестнадцать ноль-ноль вы ушли?
Васильеву сделалось не по себе. Каверза? Кто-то наплел иное? Очень, очень может быть. В этом гадючнике постоянно приходится ждать неприятностей.
— Ровно, — кивнул он, сглатывая слюну и ожидая скандала.
Но следователь старательно записал его слова, и никакой грозы не случилось.
— Кому вы передали дела?
— Дежурному врачу. Прятову Александру Павловичу.