Собачья площадка
Шрифт:
— Леня, прости, я не знал, что ты умер.
— Ничего. Спасибо, что вспомнил.
— Я совершенно случайно.
— Нет. Ты давно обо мне думал, только не понимал.
Только теперь Чуб заметил, какой друг бледный.
— И что, вас здесь много?
— Все, кого помнят не только родные.
— Так это Рай?
— Рая нет. Просто те, кого помнят. Ты вспомнил баскетбол, мы тебе и явились на площадке. Я уже месяц почти играю. А другим помнюсь по-другому. Чем лучше помнишь, тем нам сподручнее играть. Мы даже ошибки не свои, а твои делаем.
Чуб всмотрелся в публику
— А здесь…
— Нет. Не скучно. И потом, мы одновременно в Других местах. Каждый помнит по-своему.
— А невинно убиенные, они же могут мстить, раз осязаемы?
— Нот. Потому что мы знаем Истину. И ты её знаешь. Только она не может открыться. Ты не готов её принять. Для тебя она — пустой звук. Но иногда поступаешь по Истине.
— Это Совесть? — догадался Валерий.
— Совесть, Благородство, Любовь, Ненависть, Зависть, Месть — все это ЕЕ составляющие. А уж пропорции каждый устанавливает свои…
Валерий Остапович Чуб очнулся. Лицо было залито слезами. Видение, сон ли, однако он не выходил из головы уже много дней. Стоило в течение дня, готовил ли он глазунью для себя или бульон Геркулесу, припомнить какой-то момент, как забывал про кухню и погружался в продолжение.
Думалось почему-то о продавщице Маше.
Валерий вошел на территорию гаражей, где в отдельном боксе стояла его машина.
У соседнего гаража Бубнов подметал бетон перед входом. В открытую дверь за ним наблюдали фары «пятерки» Ольги Максимовны. Они приветствовали друг друга кивком головы и не сказали даже пары слов. Чувствовалась обоюдная неловкость, как будто оба слямзили что-то по мелочи. И одновременно подумали: кроме бесцельно потраченного времени, ничего. Тем не менее обычные человеческие слова застревали в горле.
— Слышь, Семен, а я жениться иду, — вдруг, круто развернувшись, сообщил Чуб.
Строгое лицо отставника, готовое к любым подначкам, расплылось в улыбке.
— А я уже.
— Вижу.
Ольга Максимовна затаилась за машиной в глубине бокса и прислушивалась к разговору. На какую-то секунду её посетило странное чувство. Этот седой, пожилой человек теперь имеет право говорить от её имени. Пузырь мыслей поднялся изнутри к поверхности и лопнул. Она вышла на свет.
— Еще не «уже», — бросила она и пошла к крану, чтобы сменить воду, — действие совершенно ненужное, ибо второе пластиковое ведро с чистой водой стояло рядом.
Соломон Погер снял с полки книгу, открыл наугад и прочитал: «Человек, от которого нет проку, поневоле честен».
Он задумался и какое-то время смотрел на мирно спящую Рашу, потом достал телефонную книгу, позвонил секретарю Московской коллегии адвокатов и условился
Электричка тронулась от Ярославского вокзала точно по расписанию. Народ угомонился и, не вступая в разговоры, принялся рассматривать друг друга, что совершенно естественно. Мимо мелькали красного кирпича, закопченные ещё в паровозную эпоху стены с редкими слепыми окнами. В небе, словно старые наволочки, рвались облака, и стекла постепенно мутнели от дыхания множества людей.
Первая прикидка прошла. Кто достал журнал, кто газету. Прыщавый подросток уперся глазами в коленки сидящей напротив девицы и тихо возненавидел её спутника.
Самодостаточная гражданка проделала плешь в туманном стекле и игнорировала взгляды, которые бросал в её сторону год назад начавший терять волосы первый парень.
Два ковбоя перемигнулись и, не выходя в тамбур, на то и ковбои, потихоньку разлили в пластмассовые стаканчики прозрачную и наверняка дурную водку.
Человек из мелких служащих брезгливо отвернулся. Больше, чем брезгливость, позволить себе не мог, так как боялся всегда и всего с детства, — ковбои же.
Электричка остановилась на Лосиноостровской. Здесь все останавливаются. Последняя крупная перед окружной. В вагон зашли три странных человека. Одеты, как бомжи, но чисто. Первый тащил на манер переметных сум два полумешка. Второй придерживал товарища. Товарищ плох. Шея забинтована. Руки забинтованы. Одна покоится в платке, перекинутом через плечо.
Любовники встали.
В тамбур пошли целоваться, подумала одинокая старушка. Ей как-то невдомек было, что люди могут уступать место. Самой не уступали. Раньше, когда уступали, она любила долго препираться, чтобы остальные обратили внимание, хотя обращать уже было не на что.
Встал и прыщавый.
Забинтованного усадили у окна. Он потер стекло и тоже уставился в окно. В вагоне запахло лекарствами, а главное — приключением. Как же не приключением, когда перед тобой такое пугало, как после Бородинской битвы. Теперь можно будет до Пушкина слушать, что расскажут. Что расскажут, в этом у старушки сомнений не было. Надо только с искренней ноткой спросить. С искренней умела.
Есть такая категория искренних людей. Их встретишь повсюду. Бывают искренние сослуживцы, которым, честно говоря, плевать на ваши проблемы, анекдоты кончились, женщин и футбол обсудили, давай, Сидоров, выкладывай, чего мрачный ходишь, поможем, чем можем. И ни хрена. Не только не помогут, но и вечером по телефону разнесут сколь выйдет широко.
Но в дороге даже сильно искренним не надо прикидываться. Еще Станиславский говорил: в дороге человек такой, какой есть, то есть естественный.
Попадаются болтуны. Но те только в присутствии хорошеньких женщин. И в большей степени врут. Но тут же налицо. Вернее, по всему телу.
Было бы ошибкой начинать с больного. Тут и так ясно — расскажут. Старушка ставила перед собой задачу шире и труднее. Профессионал всегда начинает решать проблему с самого тяжелого участка. В этом есть особенная прелесть. К тому же она стара и непривлекательна, чего это ради мужикам перед ней раскорячивать душу?