Собачья площадка
Шрифт:
Сейчас я окончательно запутаюсь. Что она несет?
— Вам может показаться, что я несу чушь, но это оттого, что мною много передумано и переоценено.
Она поднялась с кресла, обошла журнальный столик и оказалась у него за спиной. Дотронулась до плеча. Иванов вздрогнул, словно ему там ставили тавро или капнули расплавленный свинец, и отскочил на безопасное расстояние.
— Полагаю, что два одиночества могут при сложении обрести положительный знак. О супруге… Об условностях не беспокойтесь. Мне неинтересно мнение людей, недостойных моего уважения. Конечно, я не так молода, как хотелось бы, но согласитесь,
— Что вы несете? Какое одиночество? Какое сложение? Какая Виолетта?..
— Ваша жена.
— Я думал, вы по поводу собаки… По поводу общества…
Ольга Максимовна вдруг поняла, как глубоко вляпалась, но инерция чувства была ещё столь велика, что остановиться не представлялось возможным. Как танкер, набравший ход, или скорый при экстренной остановке, ей требовалось время, дабы осознать случившееся. Атакующие неслись вперед. Ряды неумолимо таяли, и с командного пункта полководцу было, ясно, что атака захлебнется, но полевые командиры кричали «ура» и шли на верную смерть. Витиевато и высокопарно выражаясь, так оно и было.
— При чем тут собаки… Мы могли бы составить прекрасную пару. Я же умная женщина и не требую непременно оформить отношения. Я вас люблю.
Выдохнув последние слова, она как бы облегчилась. Чувства были на уровне физиологии. Иванова же её слова привели в бешенство.
— Ольга Максимовна, я знаю, мои слова покажутся вам обидными, но, когда вы вошли сюда и начали говорить, я подумал, что нахожусь на другой планете. Возможно… Даже наверняка такое предложение ещё месяц назад поставило бы меня в весьма сложное положение. Приятное, но сложное. Сегодня я говорю «нет» не потому, что вы мне безразличны. Отнюдь.
Вы умная женщина, и союз мог дать нам обоим ощущение внешней стабильности, но… Но поезд ушел по расписанию, а экстренную остановку машинист делать не будет. Инструкция. Не надо рвать стоп-кран. Лицо гостьи окаменело и пошло пятнами.
— Вокруг так много достойных людей. Конечно, они могут не обладать теми качествами, которые вы распознали во мне. И всё же. Говорят, время и работа лечат. Давайте мы сделаем вас не моим секретарем, а вице-президентом общества или первым заместителем? Окунетесь в работу. Я подумываю о селекции, скрещивании и другой работе. Не станем же мы только патрулировать…
— Вы… Вы — чудовище. Вы совсем не тот, за кого все вас считают. Не тонкий, не умный, не воспитанный, не… Вы — убийца. Обыкновенный убийца. Это вы вывели людей отомстить за боксера. Это все из-за вас! И это общество собачьей самообороны — собачье, а не человеческое. Пусть ничего нельзя доказать. Пусть. Но я в ваши грязные игры не играю. Нам с Тишей с вами не по пути. Я выхожу…
И она вышла в буквальном смысле слова. На удивление, с первой попытки открыла незнакомый замок, застучала каблуками по лестнице, потому не слышала угрозы в свой адрес, которую выкрикнул Иванов. Нет, она не пожалеет. Не пожалеет, и все тут. Подумаешь, мастиф…
Расправившись с шашелем и видя перед собой теперь неподвижный «роллс-ройс» или «крайслер» в виде темного чуть увеличившегося пятнышка, Ольга Максимовна подумала, что пора бы сделать ремонт. И тут в голову пришла совершенно дикая мысль. Собственно, подспудно она давно её мусолила, но не захотела
Ольга Максимовна торопливо оделась в вечернее платье, натянула зачем-то ажурные перчатки без пальцев и, надев туфли на высоких каблуках, поспешила к лифту. По дороге заглянула в холодильник, взяла бутылку, варварски названную «Каплями Христа», а по-простому — кагора местного розлива. Она не помнила номера квартиры подполковника» и потому пришлось спуститься к почтовым ящикам. Ольга Максимовна знала, что для удобства почтальонам отставник наклеил на ящик куски первых страниц газет и журналов. Она спускалась, чтобы найти этот ящик и точно узнать номер.
Выйдя из лифта на первом этаже, она сразу закашлялась. Площадка была полна дыма. Что-то горело. Ольга Максимовна хотела крикнуть, но боялась открыть рот, тогда дым проник бы в легкие, а кто его знает, что сегодня может гореть. Вполне токсичное. Однако потом заметила — горят почтовые ящики. Это не так страшно, тем более пламени не видно. Она приблизилась и обнаружила, что горел именно её ящик…
Ольга Максимовна опустилась на кафель и застонала.
Мстят. Как быстро. Стоило только сказать, что выходит из общества. Они боятся, как бы секретарь не разгласила их страшную тайну. Италия. Форменная Италия. «Спрут».
Ольга Максимовна сквозь дым и слезы разглядела номер квартиры и вернулась к лифту. Уже в кабине никак не могла сообразить, какому этажу соответствует номер на ящике. Цифры путались. Мысли путались. Жизнь наизнанку.
Лифт остановился, и она вдруг оробела. В девичестве так не было. Тем не менее женщина подошла к заветной двери и нажала на звонок. Он старомодно тренькнул и захлебнулся. Надо бы сменить, машинально отметила она про себя на будущее.
Семен Семенович как раз жарил яичницу: много лука, один помидор, взбитое с майонезом яйцо — скорее подобие омлета. Звонок заставил его вздрогнуть. На пол брякнулась долька помидора. Семен Семенович поднял её с пола и, как нашкодивший подросток, торопливо сунул в рот. Только после этого двинулся открывать.
То, что увидел перед собой, заставило судорожно сократиться мышцы живота. В горле возник эффект кухонного крана.
— Xp-..пр… др…
— Ах, я вас умоляю…
Ольга Максимовна повалилась без сил в его испачканные готовкой пальцы.
— Меня подожгли, — вымолвила она, ощутив всем телом, что её перенесли на диван «холостяцкая лежанка», с больной пружиной в области таза.
— Кто? Как? Когда?
— Душно…
Ольга Максимовна сама расстегнула пуговку.
Взору отставника открылся кусочек дорогого белья, купленного в Алжире на распродаже и теперь облегающего тело больше, чем в облипку, отчего складки тела для подполковника смотрелись ещё красивее.
— Вина…
— У меня нет, — раздосадовался отставник, — я бросил.
— Там… В прихожей… Я принесла… Пока подполковник, тряся кладилом отвисших штанов, бегал за кагором, Ольга Максимовна осмотрелась: полировка — заменить, штамповку хрусталя продать, кресла перетянуть… Она продумала бы больше, но тут явился Семен Семенович с хрустальным бокалом.
— А себе?
— Момент… Вообще-то у меня от вина живот болит, — услышала она из кухни; люстру-тарелку — на помойку…
Они выпили. Она лежа, он — стоя рядом с диваном на коленях.