Собачий принц
Шрифт:
— Это не опасно? — спросила Антония.
— В чем же вы видите опасность, сестра Вения? — спросила сестра Мериам. Наконец-то Антония услышала и ее голос.
Хороший вопрос, но у Антонии не было ответа на него.
— Я не предлагаю идти вам, сестра, — обратилась к Антонии Капет Драконис. — Вам пока нельзя покидать долину. Но мне можно. Я отправлюсь инкогнито, как мне и подобает.
— Принц без свиты — не принц, — сострила Антония, имея в виду золотую цепь на шее Капет Драконис.
Но собеседница лишь улыбнулась, на лице ее появилось даже какое-то подобие жалости.
— У меня есть свита. — Она указала в
Они поднялись, сложили руки в краткой молитве и покинули камин.
Раздраженной Антонии пришлось учесть то, что говорила Капет Драконис. В долине не было видно слуг-людей, были только животные: козы и коровы ради молока, овцы — ради шерсти, куры и гуси — ради яиц и перьев.
Антония оставила маленькую часовню и приблизилась к новой постройке. Хотя было уже почти темно, Хериберт все еще что-то вымерял и колотил, и ему помогали самые сильные из слуг. Странно, но Хериберт привык к этим слугам быстрее, чем она, — возможно потому, что он работал с этими существами каждый день, воплощая в жизнь свои проекты. Антония все еще смотрела па них с содроганием.
Использовать исчадия земли, выкормышей Врага, для того, чтобы наказать зло, обуздать мощь древних созданий, чтобы запугать слабых и заставить их повиноваться, — это одно. Совсем другое — обходиться с ними как с достойными слугами, использовать их как союзников.
При ее появлении они исчезли: или просочились в почву, или сложились внутрь себя. Самый близкий помощник Хериберта просто втянулся в доски вдоль северной стены и казался теперь суковатым узором на поверхности дерева.
— Хериберт, — сказала она неодобрительно, — твоя работа заканчивается с заходом солнца.
— Да, да, — согласился он механически, не отвлекаясь от работы. Он стыковал доски и кряхтел от неудовольствия, потому что доски не подходили друг к другу. Ему пришлось их подгонять, состругивая лишнее.
— Хериберт! Сколько раз я должна повторять тебе, что такого рода работа для простого слуги, а не для образованного и благородного клирика.
Он отложил доску и струг, посмотрел на нее, но ничего не сказал. Он уже не был худым хилым юношей, как еще полгода назад. Плечи расширились, руки огрубели от работы, обросли мозолями, украсились множеством мелких шрамов и ссадин. Каждый день он набирал в них множество заноз, которые без всякого нытья сам и вытаскивал.
Антонии не нравилось, как он на нее смотрел. Если бы он был малышом, она сказала бы, что он смотрит вызывающе.
— Пора ужинать, — добавила она.
— Вот только закончу, мать, — сказал он и после этого улыбнулся, потому что знал, что ей не нравилось такое обращение. Посвятив свою жизнь Церкви, она не должна была поддаваться мирским искушениям. Придет время, и она отомстит человеку, которого винит в своих грехах.
— До нашего появления здесь ты не говорил со мной так неуважительно.
Ветер принес какой-то шепот, он наклонил голову, прислушиваясь. Что он слышал? Своих жутких подручных? Если так, то почему она их не слышит?
Он склонил голову:
— Прошу прощения, ваша милость. Но она уже не верила его кротости.
Не лгала
Но она мудра и терпелива. Она должна выждать. Ее товарищи сильны. Не следует протестовать, пока они знают о магии больше, чем она. Она подождет: она будет наблюдать, слушать, учиться.
Хериберт собрал инструменты в ящик, испытующе провел рукою по недостроенной северной стене и без дальнейшей демонстрации наглого неповиновения пошел к старой каменной башне, в которой они трапезничали.
Антония подождала, пока дверь открылась, обнажив освещенный проем, и закрылась за ним. Она медлила в приятной прохладе ночного ветерка, глядя вверх, в небо. Знание не приходило само, по, как и все в жизни, подчинялось крепкой хватке, способной выжать послушание из человека и из всего, как бы строптиво оно ни было.
В эту ночь в небе над горами, ветер с которых дышал весной, сияли созвездия, указывавшие на истинное время года.
— Можете мне их назвать, сестра Вения? — спросил, внезапно вынырнув из тьмы и остановившись рядом, брат Северус.
— Пожалуй. — Она не испугается его торжественного тона и строгости выражения. — В это время года Кающийся Грешник, двенадцатый дом зодиака, возносится ввысь, — она показала рукой, — а десятый дом, Единорог, садится с солнцем, а Сестры, третий дом, восходят вечером. Гивр выступает в небо, а Орел падает на спину. Охотник начинает восхождение с востока, а Королева садится на западе, и ее Меч, Корона и Жезл висят низко над горизонтом, знаменуя убывающую силу.
— Хорошо, — сказал Северус. — Но вы слишком много слушали астрологов во дни своей юности. Охотник, Королева, Орел — это наши имена, переносимые на небо, на котором мы рисуем знакомые картины. В самом же небе даются свои названия звездам, и эти названия непонятны тем из нас, кто живет здесь, под сферой вечно умирающей луны. Но, называя их даже так примитивно, видя в них наши собственные страхи и желания, как молодые охотники видели принцессу Теофану в бегущем олене, мы получаем достаточно знаний, чтобы заметить связывающие их силовые линии. Это знание помогает использовать силу, переливающуюся между ними. Каждое расположение несет новые возможности и новые препятствия, и каждое из них неповторимо. — Он поднял руку: — Смотрите, сестра. Сколько планет вы видите?