Соавтор
Шрифт:
Почему-то вдруг вспомнил Харина.
Савел Харин, художник-любитель, точнее любитель всех на свете художеств, бородатый, как старообрядец, и такой же замкнутый, еще до войны попал на Север. Там ему дали лавку – торгуй, стране пушнина нужна. Савел сразу решил сделать лавку коммунистической: приходи, бери, что нужно, рассчитаешься, когда сможешь. И приходили. И брали. И оставались довольны. И рассчитывались, когда могли. Только придирчивым ревизорам начинание Савела страшно не пришлось по душе – быстро перевели его в начальники Красного чума. Вот тогда Савел и открыл для себя существование живописи, или того, что он сам считал живописью. На Красный чум приходило сразу несколько иллюстрированных
Слух о невероятной коллекции Савела, обрастая невероятными деталями, облетел всю тундру. Известный художник, приехавший на Север, пришел к Савелу знакомиться. Прямо с порога он впал в ужас. Стены неприхотливой коммунальной квартирки были сплошь обклеены репродукциями, среди которых Шагал соседствовал с Герасимовым, а никому неизвестный мазила Тырин с Пикассо.
«Вкус, где вкус?» – ужаснулся художник.
«Какой, однако, вкус? Смотри, как красиво. Мне на смотре художественной самодеятельности специальную премию дали – за инициативу. Я на всю премию спирту купил. Вот спирт. Садись, будем пить, разговаривать об искусстве».
«Какое, к черту, искусство! Я же не сумасшедший».
«А я премию получил».
Художник сердито сел.
Выпили. Савел, наконец, смирился: «Однако, ты что-то знаешь. Рассказывай».
Ну, чем не пришелец? – с нежностью вспомнил Веснин Харина. Тесная комнатушка, гнусные репродукции, сияющие глаза. И взглянул на Наденьку. Ее-то какие желания томят?
Анфед как подслушал:
– Тебе-то, Надька, что пришло в голову?
Надя ответить не успела. Хотела ответить, уже рот раскрыла, заранее смеясь над собственными желаниями, но страшно грохнуло рядом и хищная, причудливо изломанная молния рассекла потемки, затрепетала, риясь, отбросила на леса ревущие раскаты грома.
Кубыкин вскочил:
– Ох, генератор вырубить надо!
И исчез во внезапно нахлынувшей на мир тьме.
Веснин вспомнил: его вкладыш от спальника так и болтается на кустах у палатки. Не хотелось вставать, но встал. Лампочки на столбе погасли. Спотыкался на каких-то корнях. Молния хищно разорвала тьму и палатка будто сама выпрыгнула навстречу.
А внутри свет. Наверное, помаргивает свеча.
Свеча?
Какая еще свеча? Разве, уходя, он зажигал свечу?
Неприятный холодок пробежал по спине. Растяжка попала под ноги. Зацепился за куст, разорвал на боку рубашку. Вдруг странно, необыкновенно ясно, удивительно перед собой узкое язвительное лицо Серова. Его очки с треснувшим стеклом, щеку, легко оцарапанную безопасной бритвой. Отмахнувшись от нелепого видения, вполз в палатку.
Никакой свечи, никакого огня – привиделось.
Нашарил спички. Вот теперь – да. Свеча. Сам зажег.
Ваньку валяешь, упрекнул себя. И опять до изумления ясно увидел поляну, заставленную по периметру палатками, и по поляне ребята, веселясь, валяли Ванечку.
3
Молнии.
Веснин уже понял: не уснуть.
Давило сердце. Вдруг всплывало из подсознания что-то давно забытое.
Дед Антон, был такой. В холодную зиму сорок третьего года, крадучись, воровал у Весниных дрова. Лицо матери, иссеченное ранними морщинами, седые волосы, падавшие на белый лоб. Толпа, текущая по улицам Калькутты – чудовищная неостановимая толпа. Пляж в Линдосе, над которым по известняковым обрывам тянулась огромное, на английском, предупреждение: «Просьба полиции: не заниматься любовью!» И еще что-то, скомканное, перепутанное, набросанное обрывками.
От сознания своей ничтожности в необозримом море человеческих лиц Веснин потянулся за сигаретой. Но только коснулся коробки, как небо рассекла невообразимая, раскаленная до белизны молния.
Нельзя пошевелить цветка, звезду не потревожив…
Коснулся спичек, молния ударила вновь.
«А ну…» – хмыкнул Веснин и пять раз ударил ребром ладони по краю надувного матраса. С той же периодичностью, отвечая на удары, пять раз ударила молния, раскалив и без того душное сухое небо. Интересно, что видел над рекой Кубыкин?… Диаметром в метр… Но не бывает таких шаровых молний…
Сказок в мире больше, чем законов физики, ну их к черту. Веснин лежал, стараясь ни к чему не притрагиваться. Даже сигарету не зажег. Пытался сжать веки, забыться, но странные тени, неясные силуэты плыли перед ним – по кругу, по кругу… Шаги, шепот неясный… Приподнявшись, глянул в пульсирующую, прыгающую в разрывах сухой грозы тьму… Конечно, никого… Надя спит, наверное… И Анфед спит… И Ванечка, и Кубыкин…
Но свет нежный под сосной…
Приподнявшись на локоть, всматривался.
Газовый шлейф… Туманное мерцание… Нечто призрачное клубилось во тьме, обвивая обожженную сосну… Ни на секунду не оставалось в покое… Трепетало, как пепел костра, как волшебная паутина на сквозняке… Пульсировало невнятно, отбрасывая отсвет на всю поляну…
Ну, вот, поздравил себя Веснин, отдохнул, набрался здоровья… И пожалел: нет дождя… Анфеда позвать?
Но позвать не успел.
Кубыкин невероятным своим голосом прогудел из тьмы:
– …свет.
Веснин замер.
Откуда Кубыкин?
Почему Кубыкин? Почему свет?
А невидимый Кубыкин повторил:
– …свет, – и тогда только до Веснина дошло – не Кубыкин это говорит. Это невероятным голосом Кубыкина повторил кто-то:
– …свет.
Веснин не выдержал и откинул полу палатки.
Нежный газовый шлейф дрогнул, будто на него ветром дохнуло.
Медленно расползаясь по траве, он, как сухой туман, затопил нежным свечением каждую впадинку, заставил светиться каждую травинку. Что-то пискнуло, затрещало электрически. Острые покалывания пробежали по коже.
– Ты кто?
Разумеется, Веснин не ждал ответа, но голос прозвучал – непомерно низкий, как пластинка на малой скорости:
– Ты не поймешь ответа.
– Это ты, Кубыкин?
– И да, и нет. Выбери ответ сам.
– Как это понимать?
– Я – иной.
– Иной Кубыкин? Как это может быть? Вас двое?
– И да, и нет. Выбери ответ сам.
– Почему сам? Разве ты не можешь ответить?
– Ты не поймешь ответа.
– Но я же слышу тебя. И даже, кажется, вижу. Почему я не пойму ответа?
– Выбери ответ сам.
– А-а-а… – догадался Веснин. – Это все нервы… Ты, наверное, моя собственная галлюцинация…