Сны ветра
Шрифт:
– План поездок от университета, что же еще?
– Утвержденный министерством? – Алекс демонстрирует девушке печать, удачно прикрывающую хорошо знакомую ей подпись.
– Разумеется. По-другому в наше время не бывает, – спокойно отвечает она, и забирает листок. Конечно, такое вполне возможно, и в этом она не слишком лукавит, другое дело, что университет к предстоящим поездкам не имеет никакого отношения. Время уже позднее, а завтра предстоит ранний подъем, ведь чего бы ей это ни стоило, она все равно поедет на аэродром! Вероника молча направляется к лестнице.
– Эй! – окликает ее Алекс. – Спокойной
– Спокойной ночи!.. Я должна тебя предупредить, я завтра с самого утра с Зигфридом и Эленой поеду на аэродром фотографировать самолеты.
– Снова пропустишь занятия?
– Какая разница: в понедельник вернуться к учебе или во вторник?
– Справедливо. Утром холодно, одевайся теплее.
– А ты, правда, знал отца Доха?
– Он командовал нашей ротой в войну. Парень повторит его судьбу, я уверен в этом.
– Станет командовать ротой?
– Да, и погибнет так же нелепо. Ему только не говори. Иди сюда! – Алекс подзывает ее к каминной полке, заставленной фотографиями, и показывает ей старый снимок, изображающий группу мужчин в форме старого образца. – Вот он, второй слева.
– И как он погиб?
– Зацепило осколком.
– Может, ты ошибаешься? – с надеждой в голосе спрашивает она. – Может, с Зигфридом ничего такого не случиться?
– Нет, не ошибаюсь… к сожалению. Но не бери в голову, до этого еще далеко. Спокойной ночи! – Он заботливо целует ее в щеку.
Девушка поднимается к себе. Ночью, после рассказов отца и переживаний по поводу полета, ей снятся тревожные сны про самолеты. Когда в три часа ночи ее поднимает звонок будильника, она уже совсем не уверенна в своем желании летать. Тело настойчиво требует продолжить отдых, но она не сдается. Следуя совету Алекса, девушка одевается потеплее, как некогда для прогулок в горах.
Вероника выходит из дома без двадцати четыре, как было условлено. На улице ее уже поджидает старый автомобиль, который Дох одолжил у одного из приятелей специально для этой поездки. К аэродрому они подъезжают около пяти. Весь час с небольшим пути Элена инструктировала подругу о том, как вести себя в полете и чего ждать.
По прибытии Норманн выделяет Веронике летную форму. Пока Элена готовит самолет к вылету, Зигфрид настраивает камеру.
– Плохой свет, – говорит он подошедшей к нему Мейер. – Через час будет еще более-менее, а сейчас еще темно.
– Значит, сначала полетаем, а потом сфотографируемся?
– После полета тебя будет так тошнить, что вряд ли ты захочешь фотографироваться. Там вверху очень трясет.
Молодой человек делает несколько ее снимков, но предупреждает еще раз, что они, скорее всего, получатся темными и нечеткими. Вот, наконец, к ним подбегает Элена. Самолет уже готов и ждет только своего пилота, чтобы взмыть в небо. Она радостно увлекает Веронику за собой.
Норманн уверено садится за штурвал, а ее подруга занимает место за ее спиной.
– Если что-то захочешь сказать – кричи громче! – стараясь перекричать звук мотора, сообщает летчица.
– А правда, что здесь укачивает?! – выкрикивает Вероника.
– Увидишь!
Самолет разгоняется, отрывается от земли и набирает высоту. Его, действительно, трясет и шатает, но Мейер это даже нравится. Сделав круг над полями и какой-то деревней, Элена интересуется у нее:
– Не тошнит?!
–
– Красиво, правда?!
– Очень красиво!
– Может, бочку сделаем?!
– Что такое… А-а-а!!! – Вероника так и не поняла, зачем Элена спрашивала ее мнение перед тем, как сделать трюк, если, только спросив, тут же перевернула самолет в воздухе.
– Ты живая?! – кричит она, после виража.
– Я в порядке!
– Сейчас еще кружок – и спикируем!
Наблюдая за тем, как самолет крутится в воздухе, камнем летит к земле и снова взмывает в небо, Зигфрид, хоть и не является суеверным человеком, скрещивает пальцы. На последнем круге Элена делает еще раз бочку и заводит самолет на посадку. Считая, что Вероника уже вряд ли жива, парень нервно прикусывает губу. Однако когда Норманн глушит мотор и помогает подруге спуститься, та не только твердо стоит на своих ногах, но и в приступе безудержной эйфории требует:
– Еще! Давай, еще раз!
– Нет, Вера, нам разрешили только один вылет, – с довольной улыбкой отвечает Элена.
Свет уже позволяет сделать фотографии должного качества. Зигфрид использует всю пленку, снимая девушек у самолета: они то делают вид, что собираются в полет; то, обнявшись, весело улыбаются в камеру из кабины; то позируют на фоне фюзеляжа. Под конец, Дох отпускает типичную для себя шутку:
– Этому самолету сегодня досталось столько женского внимания, что ему бы позавидовал любой мужчина.
Время на аэродроме летит незаметно, только в третьем часу друзья возвращаются в город. Высадив Веронику возле ее дома, Зигфрид и Элена уезжают.
Жизнь девушки возвращается в уже привычное русло: в условленный час ее забирает машина и отвозит на съемку для журнала, со вторника она возвращается к учебе. В конце недели Вероника снова встречается с министром. Встреча эта носит строгий и официальный характер, который никому постороннему не позволил бы предположить, что их отношения временами бывают очень близкими. Министр передает ей тексты двух речей, и интересуется, с кем и зачем она посещала военный аэродром. Записав услышанные от нее имена, он прощается с ней и желает хорошо провести время в поездках.
– И на следующую встречу захвати фотографии, которые вы наснимали. Если там есть что-то стоящее, можно будет посодействовать тому, чтобы их напечатали там, где ты сейчас снимаешься.
– Хорошо. – Она, как всегда, сумбурно прощается и покидает большой, торжественный кабинет.
Глава 13
Хотя Элена и Зигфрид звали ее к себе в эти выходные, Вероника осталась дома, чтобы к понедельнику выучить речь. Импровизировать и отступать от текста ей строго запрещено и, одновременно с этим, запрещается читать, не отрывая глаз от текста. Задача сразу же показалась девушке очень сложной, когда она первый раз взглянула на речь. В тексте присутствует что-то необычное, скорее всего, построение фраз, не свойственное заурядной разговорной речи. Читая шепотом, она замечает, что некоторые звуки повторяются с определенной периодичностью, как в стихах, но только без рифмы. Что бы это ни значило, и чему бы ни служило, для Вероники главное то, что эту речь ей надо вызубрить наизусть, чтобы не пропустить ни единого звука. Она допускает мысль, что это тоже эксперимент, но уже над слушателями.