Снежная девочка
Шрифт:
– Он попросил меня включить телевизор.
Глава 37
Некоторые люди – словно огонь, а другим его не хватает.
На телеэкранах по всей стране бушевал пожар. Затем он перекинулся на первые полосы газет по всему миру, и вскоре это изображение стало символом справедливости, в которой отказали власти, но за которую ратовала вся планета: жадный танец огня, поглотивший Джеймса Фостера на выходе из полицейского участка.
Всего через день после его ареста власти отказались выдвигать
Когда Фостер вышел на улицу в сопровождении двух полицейских, которым предстояло доставить его домой в целости и сохранности, поднялась такая суматоха, что непонятно, как в разгар потасовок и буйства толпы запах бензина, исходивший от Джеймса, остался незамеченным. Двух полицейских тут же сбили с ног и уложили на землю за то, что они защищали убийцу, а Джеймс, превозмогая ужас, смотрел во все стороны. Толпа сомкнулась кольцом вокруг него, и впоследствии при даче показаний никто не мог точно сказать, кто именно зажег искру, которая создала для всей страны незабываемый образ.
Вскоре огонь перекинулся с ног на лицо. Некоторые помнили, как Джеймс кричал, умолял о пощаде, стоял на коленях с поднятыми вверх руками, но все отвели взгляд, как только почувствовали, что дело зашло слишком далеко. Через минуту Джеймс безжизненно лежал на асфальте, медленно тлея, пока наконец не подоспел офицер с огнетушителем.
На следующий день каждая газета опубликовала новость о невиновности Джеймса Фостера в сопровождении снимка горящего человека в полный рост и заголовков следующего содержания: «Невиновного сожгли заживо»; «Первый подозреваемый в деле Киры Темплтон сгорел заживо»; «Судебная ошибка». Единственная на тот момент фотография, на которой Фостер был запечатлен в профиль с поднятыми вверх руками, а огонь освещал остекленевшие лица незнакомцев, наблюдающих за его сожжением, была сделана фотографом некоммерческого информационного агентства «Ассошиэйтед Пресс», который остановился при виде толпы у полицейского участка, требующей справедливости. Спустя несколько месяцев этот снимок стал лауреатом Пулитцеровской премии за лучшую фотографию года.
Все газеты пустили на первую полосу эту новость с упором на то, что погибший был отпущен без предъявления обвинений, – все газеты, кроме одной.
Около полуночи, за несколько часов до того, как газеты вышли из типографии, издателю «Манхэттен пресс» Филу Марксу позвонил его бывший сокурсник по Гарварду, Джим
– Фил, у меня есть кое-что очень важное.
– Насколько важное? Я только что задержал завтрашнюю первую полосу, чтобы заменить ее на статью о Джеймсе Фостере, сгоревшем у дверей полицейского участка. Они заживо сожгли невинного человека, Джим. А мы вчера об этом написали. Это наша вина. Мы должны извиниться.
– Об этом я и хочу с тобой поговорить. Он не безвинный агнец. Он не заслуживает того, чтобы его считали жертвой несправедливости.
– Почему ты так говоришь? – заинтригованно спросил Фил.
Профессор Шмоер вкратце описал Филу ситуацию. Прокурор только что направил полицейских в дом Фостеров, и они дожидались их приезда.
– Думаешь, девочка у него?
– Кира? Нет. Мы уже осмотрели весь дом. А другой недвижимости у них нет. Девочка не здесь. Все это по-прежнему загадка.
– И почему ты не хочешь рассказать об этом в «Дэйли»?
– По двум причинам. Во-первых… я там больше не работаю. Меня уволили сегодня за то, что я всегда был на шаг позади. Это просто не мое.
– Ты один из лучших, Джим. Просто… ты не можешь найти тему. Никто не давал тебе достаточной свободы.
– Во-вторых… это не моя находка. Ее сделала моя лучшая студентка, и она заслуживает шанса.
– Студентка? Она с тобой?
– Да.
– Отлично. Приезжайте в редакцию. Ты знаешь, где это. Ночь будет длинной.
– Скоро будем.
Тем временем Мирен бродила по саду, пытаясь собрать воедино новые факты и примириться с тем, что версия, которую она уже выстроила в своем сознании, рухнула под натиском ужасной правды. Раньше она в глубине души верила, что люди добрые, что не во всех мужчинах таится зло, и визит в дом Фостеров должен был подтвердить – задержание Джеймса было ошибкой. Но когда свет освещает тень, порой выясняется, что позади клубится еще большая тьма.
Положив трубку, профессор Шмоер махнул Мирен рукой, и в этот самый момент три полицейские машины с выключенными фарами подъехали к двери дома Фостеров.
– Я позвонил в «Пресс».
– Зачем? – удивилась Мирен.
– Тебя ждет боевое крещение в их редакции через сорок пять минут. Мы уезжаем сейчас же. Времени нет.
– Что?
В час ночи Мирен Триггс приехала вместе с Джимом Шмоером в редакцию «Пресс», чтобы написать там же статью. Времени на то, чтобы поехать домой, отправить ее по почте и рассчитывать на быстрый интернет, не было.
– Мирен Триггс, верно? – поприветствовал ее Фил Маркс, едва она вошла в здание. – Мы вас ждали. Если вся эта история с Джеймсом Фостером правда, то завтра у нас будет единственная первая полоса, которая расскажет всю историю, а не только крошечную часть, искажающую правду, а это, мисс Триггс, то, чем должен руководствоваться хороший журналист. Спасибо тебе, Джим.
– Пожалуйста. Ты знаешь, я люблю бывать здесь. Кроме того, меня только что уволили. Не хочу дарить эту историю бывшим боссам. Сам знаешь. Моя вечная борьба с несправедливостью.