Снег
Шрифт:
Ка, как и другие, съежился от чувства вины, но когда его рука коснулась руки Ипек, внутри его разлилось чувство счастья. Пока Тургут-бей быстро перескакивал с канала на канал, Ка прижался рукой к руке Ипек, желая ощутить то же счастье. Когда Ипек сделала то же самое, он забыл о грусти, царившей за столом. На экране телевизора появился спектакль в Национальном театре. Долговязый, похожий на палку человек рассказал, что для него почетно участвовать в первой в истории Карса прямой трансляции. Пока оглашали программу спектакля, среди душещипательных рассказов, откровений голкипера национальной сборной, позорных тайн нашей политической истории, сценок из Шекспира и Виктора Гюго, неожиданных признаний, скандальных историй, имен незабвенных ветеранов истории турецкого театра и кино, шуток, песен и страшных
— Значит, вы не хотите вечером идти туда, — проговорил Тургут-бей.
— Мне очень хорошо здесь, я очень счастлив, сударь, — ответил Ка, еще сильнее сжимая руку Ипек.
— Вообще-то я вовсе не хочу портить ваше счастье, — сказала Ханде. Все вдруг почти испугались этого. — Но сегодня вечером я пришла сюда из-за вас. Я не читала ни одной из ваших книг, но мне хватит уже того, что вы — поэт, который доехал до самой Германии и видел мир. Скажите, пожалуйста, в последнее время вы писали стихи?
— В Карсе ко мне пришло множество стихотворений, — ответил Ка.
— Я подумала, что вы сможете рассказать мне, как можно сконцентрироваться на этом. Скажите мне вот что, пожалуйста: как вы пишете стихи? Вы концентрируетесь?
Это был вопрос, который чаще всего задают женщины поэтам на поэтических вечерах, устраиваемых в Германии для турецких читателей, но на этот раз он вздрогнул, как это было каждый раз, когда спрашивали что-то особенное.
— Я не знаю, как пишутся стихи, — ответил он. — Хорошее стихотворение словно приходит извне, откуда-то издалека. — Он увидел, что Ханде смотрит на него с сомнением. — Скажите, пожалуйста, что означает для вас понятие "сконцентрироваться"?
— Я прилагаю усилия целый день на то, что хочу представить себя без платка, но ничего не получается. Вместо этого у меня перед глазами появляется то, что я хочу забыть.
— Что, например?
— Когда число девушек в платках увеличил ось, из Анкары прислали женщину, чтобы она убедила нас снять платки. Эта убеждавшая нас много часов женщина разговаривала в комнате с каждой из нас в отдельности. Она задавала сотни вопросов, такие, как: "Твой отец бьет маму? Сколько у тебя братьев и сестер? Сколько твой отец зарабатывает в месяц? Что ты носила до платка? Тебе нравится Ататюрк? Какие рисунки висят у тебя дома на стенах? Сколько раз в месяц ты ходишь в кино? По-твоему, мужчина и женщина — равны? Кто важнее — Аллах или государство? Сколько ты хочешь иметь детей? Тебе мешают в семье?" — записывала наши ответы на бумагу, заполняла о нас анкеты. У нее были крашеные волосы и накрашенные губы, голова у нее была непокрыта, она была очень изящно одета, как в модных журналах, но, как бы это сказать, на самом деле она была очень проста в общении. Хотя некоторые ее вопросы доводили нас до слез, потом мы ее полюбили… Среди нас были те, кто думал, что, слава богу, она не замаралась грязью Карса. Потом я стала видеть ее во сне, но сначала не придала этому значения. А сейчас, когда я пытаюсь представить, как сниму с головы платок, распушу волосы и буду ходить среди людей, я вижу себя в роли этой убеждавшей нас женщины. Как будто я тоже стала такой же шикарной, как она, я ношу туфли на тонких каблуках и открытые платья. Мужчины обращают на меня внимание. Мне это и нравится очень, и очень смущает.
— Ханде, если хочешь, не рассказывай о том, что тебя смущает, — сказала Кадифе.
— Нет, я расскажу. Потому что я стесняюсь в моих фантазиях, но не стесняюсь самих фантазий. На самом деле я не верю, что если я сниму платок, то стану женщиной, которая будет провоцировать мужчин и мечтать только о своих желаниях. Потому что я сниму платок, не веря в то, что я делаю. Но я знаю, что человека может охватить сильное желание, хотя он сначала может в это и не верить, и может охватить даже тогда, когда, как он думает, ему этого не хочется. И мужчины, и женщины, все мы по ночам в своих снах совершаем грехи, которые, как полагаем, совершенно не хотим совершать в реальной повседневной жизни. Это правда, разве не так?
— Довольно, Ханде, — сказала Кадифе.
— Разве не так?
— Не так, — ответила Кадифе. Она повернулась к Ка. — Два года назад
— Это никак не связано с тем, что я не могу снять платок, — рассердившись, сказала Ханде. — Причина того, что я не снимаю платок, в том, что я не могу сосредоточиться и представить себя с непокрытой головой. Каждый раз, когда я пытаюсь представить это, я в воображении превращаюсь в таких, как женщина, убеждавшая нас снять платок, либо в женщину, мечтающую о страсти. Если я хотя бы разок смогу представить себе, как с непокрытой головой вхожу в двери института, иду по коридорам и вхожу в аудиторию, я, даст бог, найду в себе силы сделать это и тогда стану свободной. Потому что я открою голову по своей воле и по собственному желанию, а не под давлением полиции. Но я не могу сосредоточиться на этом.
— Не придавай этому столько значения, — сказала Кадифе. — Если даже в тот момент ты не выдержишь, ты все равно всегда будешь нашей милой Ханде.
— Нет, — сказала Ханде. — Про себя вы меня вините и презираете из-за того, что я отделилась от вас и решила открыть голову. — Она повернулась к Ка. — Иногда девушка, оживающая у меня перед глазами, с непокрытой головой входит в институт, движется по коридорам, входит в наш класс, по которому я очень соскучилась, я даже вспоминаю иногда запах коридоров, тяжелый воздух в аудитории. Именно в этот момент в зеркале, отделяющем аудиторию от коридора, я вижу эту девушку и, поняв, что та, кого я вижу, — не я, а другая, начинаю плакать.
Все решили, что Ханде опять заплачет.
— Я не слишком боюсь быть другой, — сказала Ханде. — Меня пугает то, что я не смогу вернуться в свое нынешнее состояние, и даже то, что я его забуду. Вот из-за этого человек может покончить с собой. — Она повернулась к Ка. — Вы никогда не хотели покончить с собой? — спросила она кокетливо.
— Нет, но после поступков женщин в Карсе начинаешь думать об этом.
— Для многих девушек в нашем положении желание умереть означает стать свободной, хозяйкой собственного тела. Девушки, которых обманули и лишили невинности, девственницы, которых выдают замуж за человека, за которого они не хотят выходить, только поэтому совершают самоубийство. Они расценивают самоубийство как стремление к невинности и чистоте. Вы не писали стихотворений о самоубийствах? — Интуитивно она повернулась к Ипек. — Я не очень утомила вашего гостя? Хорошо, пусть он скажет, откуда появляются стихи, которые «пришли» к нему в Карсе, и я оставлю его в покое.
— Когда я чувствую, что подходит стихотворение, меня переполняет благодарность к тому, кто его послал, потому что я становлюсь очень счастливым.
— Тот, кто заставляет вас концентрироваться на стихотворении, тоже он? Кто он?
— Я чувствую, что стихи мне посылает он, хотя я и не верю.
— Вы не верите в Аллаха или в то, что стихи посылает вам он?
— Стихи посылает мне Бог, — сказал Ка с воодушевлением.
— Он увидел, как здесь поднялось движение сторонников введения шариата, — произнес Тургут-бей. — Может быть, они ему пригрозили… Он испугался и начал верить в Аллаха.
— Нет, это искренне, — сказал Ка. — Я хочу здесь быть как все.
— Вы испугались, я осуждаю вас.
— Да, я боюсь! — в тот же миг воскликнул Ка. — И к тому же очень боюсь.
Он вскочил, словно на него нацелили пистолет. Это повергло в изумление сидевших за столом.
— Что такое? — закричал Тургут-бей, словно почувствовав направленное на них оружие.
— Я не боюсь и ни на что не обращаю внимания, — сказала Ханде сама себе.
Однако она тоже, как и другие, смотрела в лицо Ка, чтобы суметь определить, откуда исходит опасность. Спустя много лет журналист Сердар-бей скажет мне, что лицо Ка в тот момент стало бледным как полотно, но вместо выражения лица человека, которому стало плохо от страха или от головокружения, у него на лице появилось выражение глубокого счастья. Он настойчиво говорил мне, что служанка проходила мимо, как вдруг комнату внезапно заполнил свет и все утонуло в свете. С того дня Ка предстал в его глазах святым. Кто-то из находившихся в комнате в тот момент сказал: "Пришло стихотворение", и все восприняли это с еще большим страхом и волнением, чем если бы на них было направлено оружие.