Сначала свадьба
Шрифт:
Но порою депрессия все-таки давила, как каменная стена. Такое случалось, если причин для страданий было несколько и отвернуться от них не представлялось возможным.
Мимолетный медовый месяц подошел к концу. Наверное, то неожиданное счастье, которое наполняло дни и ночи в доме на берегу озера, уже не повторится, и они с Эллиотом больше никогда не будут так близки, как в эти три восхитительных дня.
Сегодня Эллиот уехал до самого вечера, чтобы заняться делами поместья. Что ж, вполне понятно. Не может же он
Криспин Дью женился на испанке и остался в Испании.
Мег, должно быть, отчаянно страдает, но помочь ей нечем. Несчастье близкого человека больнее собственного, потому что заставляет остро ощущать бесполезность сочувствия и даже любви. Это Ванесса знала по собственному горькому опыту.
Воспоминание о Хедли заставило почти бегом подняться на второй этаж, в спальню, и начать лихорадочно рыться в большом чемодане. Чемодан так и стоял неразобранным, потому что прибыл из Уоррен-Холла, а уже завтра должен был отправиться дальше, в Лондон. Наконец Ванесса нашла то, что искала.
Присев на краешек кровати, она бережно открыла бархатный футляр и достала заключенную в рамку лаковую миниатюру – портрет Хедли, подаренный леди Дью после его смерти.
Написан он был за два года до свадьбы и незадолго до того, как стало ясно, что болезнь перешла в решительное наступление.
Впрочем, зловещие признаки туберкулеза были заметны уже и в то время.
Ванесса провела пальцем по овальной рамке.
Большие глаза, худощавое лицо. Оно выглядело бы бледным, но художник добавил румянца.
И все же Хедли до последнего дня оставался красивым. Его красота не была ни броской, ни мужественной. Нет, он был красив изысканно и тонко. Никогда не отличался силой и здоровьем. Никогда не принимал участия в шумных, бойких играх. Но странно, детям даже в голову не приходило дразнить или обижать слабого. Все и всегда его любили.
Она любила Хедли.
Если бы только было возможно, согласилась бы умереть вместо него.
Сейчас с портрета смотрели большие выразительные глаза, полные ума и надежды.
– Хедли, – прошептала Ванесса и осторожно притронулась пальцем к четко прорисованным губам.
И вдруг осознала, что за все три дня, проведенные на берегу озера, она ни разу о нем не подумала.
Разумеется, не подумала. Как можно? Теперь она нераздельно, душой и телом, принадлежала новому мужу.
И все же…
До недавнего времени без постоянных воспоминаний о Хедли не проходило ни дня.
И вот незаметно пролетело целых три.
Три дня блаженного счастья с человеком, который ее не любил. И которого не любила она.
По крайней мере не любила так, как любила Хедли. Чувство к первому мужу осталось святым, неповторимым.
Но с Хедли она ни разу не испытала того чувственного
И вот теперь она сама познала сексуальное блаженство – с другим мужчиной.
И не вспоминала о Хедли целых три дня; нет, теперь уже четыре.
Неужели постепенно память сотрется окончательно?
Неужели настанет время, когда он перестанет существовать?
Ванесса погрузилась в печаль и ощутила острое чувство вины. Безосновательное, оно ранило безжалостно и больно. Почему она обречена на мучительное раскаяние, выйдя замуж вторично и освободившись от воспоминаний о первом супруге? Почему вынуждена корить себя за измену мертвому? И откуда это ужасное ощущение измены?
Сейчас, в серый дождливый день, все сомнения и терзания навалились жестоко и безжалостно.
– Ты должна продолжать жить, Несси, – сказал Хедли в один из последних дней, когда она держала его за руку и прикладывала к горящему лбу смоченное в прохладной воде полотенце. – Должна снова найти любовь и счастье. Должна выйти замуж и родить детей. Обещай мне.
Она обозвала его дураком и решительно отказалась давать какие бы то ни было обещания.
– О, только не дурак, – взмолился Хедли. – Ну хотя бы болван – и то лучше.
И они засмеялись.
– Непременно смейся. Смейся по самым пустяковым поводам, – потребовал Хедли. – Обещай, что будешь постоянно смеяться.
– Буду смеяться, когда будет смешно, – пообещала Ванесса и поднесла к губам почти прозрачную руку любимого. Вскоре он впал в забытье.
– Хедли, – прошептала Ванесса снова и обнаружила, что портрет расплылся перед глазами. Смахнула слезы. – Прости меня.
Она просила прощения за то, что поступила так, как он просил: за то, что вернулась к жизни и нашла счастье. За то, что снова вышла замуж и снова смеялась.
А еще за то, что почти четыре дня о нем не вспоминала.
Потом подумала о чувственной силе Эллиота, о той нескончаемой энергии, с которой он дарил плотское наслаждение. Провела ладонью по миниатюре. Депрессия переросла саму себя и превратилась в сердечную боль.
Если бы Хедли хотя бы раз смог…
Ванесса закрыла глаза и принялась раскачиваться из стороны в сторону.
– Хедли, – снова позвала она.
Слезы текли по щекам. Она вытирала их ладонями, беспомощно шмыгала носом и, наконец, принялась искать платок. Рядом его не оказалось, а встать не хватало сил.
Она впала в грех уныния. Предалась ужасному, разрушающему отчаянию.
Всхлипнув еще несколько раз, решила, что пора встать, найти платок, хорошенько высморкаться и умыться холодной водой, чтобы уничтожить следы предосудительной слабости.