Смятение сердца
Шрифт:
Этот человек уже доказал ей однажды, как рискованно играть с огнем, и сегодня — вот ужас! — она снова повела себя безрассудно именно с ним! Он опять выставил ее легкомысленной дурочкой, игрушкой собственных постыдных желаний. Он вновь вызвал в ней страх, которым не замедлил воспользоваться. Короче говоря, он совершил то, чем пригрозил ей пять лет назад.
«А я? Я вела себя, как развратная женщина!» Чувствуя неописуемое отвращение к себе самой, Сэйбл отступила, не отрывая взгляда от лица Мак-Кракена.
— Почему ты так странно смотришь? — спросил тот, хватая ее за руку и удерживая.
Ему
— Тебе же нравилось, я знаю, что нравилось.
«Ну уж нет, — подумала Сэйбл, заливаясь краской, — тебе не удастся использовать мое поведение как оружие против меня же».
— Вы глубоко заблуждаетесь, мистер Мак-Кракен.
— Лгунья, — отрезал тот, выпрямляясь и воздвигаясь над ней, как крепостная башня, полная угрозы, только голос оставался мягким, ласкающим. — Ты горела огнем, ты жила, и так будет всегда, стоит тебе оказаться в моих объятиях. Разве я не прав?
— Я просто решила не сопротивляться, — сказала Сэйбл холодно.
Как невыносима была его самоуверенность! Ласка в голосе и взгляде осталась ею незамеченной, все заслонил образ безжалостного насмешника, ненавидимый с детства.
— Странное решение, — процедил Хантер сквозь зубы.
— Разумное решение, — поправила Фиалковые Глаза. — Сопротивление было бы бессмысленным, поскольку я гораздо слабее вас.
Это был удар ниже пояса! И тут, словно для того, чтобы показать, насколько он забылся, в нескольких шагах от них проснулся и загугукал ребенок. Рассудок разом вернулся к Хантеру. Лицо его помрачнело. Не отрывая взгляда от Маленького Ястреба, Фиалковые Глаза нетерпеливо высвободила руку. Ничего не оставалось, как предоставить ей возможность выполнять материнские обязанности.
Мать! Замужняя женщина! Это означало, что даже ее желание (если бы оно и впрямь было) ничего не могло изменить. Он был посторонним, третьим лишним.
Да и с чего он взял, что она наслаждалась его объятиями? Он набросился на нее, как какой-нибудь насильник, — что же ей оставалось делать, как не подчиниться? Она не раз давала понять, что не в восторге от его общества, но он не захотел в это поверить. «Может, ты теперь что-нибудь поймешь, безмозглый болван!» — бормотал Хантер себе под нос, направляясь к лошади. В голове у него, как всегда с похмелья, шумно перекатывались пустые жестяные банки.
Он здорово усложнил себе жизнь, прикоснувшись к этой женщине, позволив себе мечтать о том, что в принципе невозможно. Если бы Фиалковые Глаза могла хоть краем глаза заглянуть в его душу, она ужаснулась бы тому, что увидела. В таком случае, какая разница, что она думает о нем? Но, всовывая руки в рукава чистой рубашки, Хантер чувствовал себя, как никогда, неуклюжим, грубым и выставленным на посмешище. Заправляя в штаны полы рубашки, он украдкой покосился через плечо: Фиалковые Глаза пила чай, изящно отламывая от краюхи хлеба крошечные кусочки. Позже она молча, с видом оскорбленного достоинства, уложила вещи и перепеленала ребенка. Со стороны ее хлопоты выглядели умилительно
Натянув длинную куртку из дубленой овечьей кожи, он пошел к костру, по рассеянности наступив при этом на коробку с табаком. Раздраженный и смущенный одновременно, он не нашел ничего лучшего, как громко (слишком громко для больной головы) скомандовать:
— Даю десять минут на сборы.
Фиалковые Глаза не стала протестовать, однако прошло около часа, пока она готовилась к отъезду. За это время она ухитрилась ни разу не встретиться с ним взглядом, и Хантер сделал вывод, что ее в буквальном смысле тошнит от него. Вернувшись к обычному своему ехидству, он угрюмо думал: что ж, хорошо и то, что она больше не ноет.
Нахлобучив шляпу, он поспешно вскочил в седло — и сразу об этом пожалел. Ему показалось, что мозги накренились на одну сторону, как это случается во время качки с плохо закрепленным грузом в трюме корабля. Хантер не удержался от стона и схватился за голову. К его удивлению, Фиалковые Глаза издала звук, похожий на сочувственное эхо.
Глаза их ненадолго встретились. Она помнит, подумал Хантер. Правда, на ее лице застыло выражение глубокого сожаления и стыда, но в глазах был отблеск прежнего огня. Один этот взгляд заставил его тело откликнуться, словно кровь, отхлынув от измученной похмельем головы, бросилась в пах. Совершенно новый опыт для того состояния, в каком находился Хантер.
А ехать, кстати сказать, предстояло целый день!
Сэйбл не стала раздумывать о том, как она сумела разъярить и тут же разжечь Хантера Мак-Кракена (нелепо было размышлять над мужским поведением — самой непредсказуемой и дикой вещью на свете). Вместо этого, труся на лошади по едва заметной тропинке, она припоминала все, что когда-то знала о своем проводнике. Сэйбл не раз случалось подслушивать разговоры отца, в которых то и дело звучало имя Мак-Кракена. Для нее не было секретом, что он — разведчик северян. Она понимала, что это своего рода героическая миссия, от которой во многом зависел успешный конец войны. О Мак-Кракене говорили с уважением, хотя кое-кто из генералов и не одобрял его упорного нежелания расправляться с вражескими поставщиками медикаментов, когда такая возможность представлялась. Что до Сэйбл, ей, такая позиция казалась похвальной, несмотря на враждебность, которую она чувствовала к капитану. Она и теперь не изменила этого мнения.
Интересно, думала она, разглядывая неестественно прямую спину Мак-Кракена, знает ли отец, что его любимый офицер превратился в заросшего волосами дикаря со скверным характером? Наверное, знает, решила она, вспомнив, как однажды вечером отец получил донесение, касающееся капитана. Прочитав его, он смертельно побледнел, закрылся в кабинете и напился до потери сознания. Он никогда не упоминал, что там было написано, но как-то обмолвился, что Мак-Кракен попал в тюрьму конфедератов. С тех пор он бесследно исчез как из жизни отца, так и из ее жизни. За это последнее Сэйбл была только благодарна: в памяти был еще слишком свеж нанесенный капитаном удар.