Смятение сердца
Шрифт:
Глава 41
Сэйбл шевельнулась во сне, протянула руку и ощупала место рядом с собой, уже угадывая, что оно окажется пустым. Она свернулась калачиком на боку, ощущая недавнюю близость с Хантером в сладкой, томительной пустоте, разлитой во всем теле. И было еще кое-что, что она прекрасно помнила: неприкрытую жадность его поцелуев, жестокую, дикую страсть, как если бы он хотел оставить отпечаток на ее коже, оставить в ее теле ощущение, которое время было бы не властно стереть. Он хотел, чтобы она помнила, несмотря ни на что. Как будто она могла забыть!
Сэйбл вздохнула, выше подтянув колени к подбородку.
Неожиданно
Вскоре Сэйбл шла по коридорам спящего дома, направляясь к парадной двери. В горле ее образовался болезненный, мешающий дышать комок. «Зачем ты делаешь это, Хантер? И именно сейчас!» Ступив на веранду, она прежде всего огляделась в поисках конвойных. Их не было — очевидно, никто не предполагал, что она поднимется так рано. Подхватив повыше пышный подол платья, она заторопилась к кузнице через безлюдную в столь ранний час центральную площадь форта. При этом она молилась о том, чтобы не опоздать. К тому моменту, когда ее ладонь легла на грубую притолоку входа, в боку болезненно резало. Сэйбл вошла.
Первым, что бросилось ей в глаза, была спина Хантера. Тот седлал лошадь.
Она окаменела. Каждое биение сердца отдавалось в ушах громом. «Это невозможно!» — кричала душа. А Хантер, ничего не замечая, продолжал заниматься своим делом: подтянул подпругу, проверил поводья, похлопал по притороченным мешкам, открыл магазин каждого револьвера, убеждаясь, что они заряжены. Она видела все это множество раз, в той же самой последовательности! Неужели этот человек несколько часов назад любил ее, как безумный? Неужели Сальваторе Ваккарелло был прав в тот далекий день, утверждая, что она только и пригодна, что быть украшением гостиной знатного и богатого джентльмена?
Наконец Хантер взял лошадь под уздцы и повел к выходу из кузницы.
И остановился, увидев Сэйбл. Было еще совсем темно, и только керосиновая лампа, горящая в нише у самого входа, раздвигала сумрак внутри строения. Силуэт Сэйбл выделялся на фоне ночи, как призрак в белом одеянии. Грациозные линии ее тела просвечивали насквозь, и в мрачном, пропахшем гарью и навозом помещении она казалась чужеродно-прекрасной. Она почти светилась, словно их недавняя близость осияла ее неземной прелестью. Болезненный спазм стиснул сердце Хантера.
— Как же ты можешь? — прошептала она с нескрываемой болью. — Так любить меня… и сбежать под покровом ночи?
— Не смотри на меня с таким укором, Сэй, — ответил он серьезно, с видимым усилием. — Я не бегу от тебя под покровом ночи. Я сказал однажды, что не откажусь от тебя, и это правда.
— Тогда что же происходит? Ты дождался, пока я усну, и исчез так же незаметно, как и появился. Разве это не означает отказаться? Неужели я не заслуживаю хотя бы объяснения?
— Я еду домой, чтобы все исправить.
— Исправить? Что?
— Найти себя. Найти свою семью. И тем самым найти тебя, Сэйбл. Я должен научиться смотреть в зеркало без отвращения.
— Но я люблю тебя…
— А я нет! Я презираю себя! Посмотри на этого неудачника. — Он развел руки широким беспомощным жестом. — Перед тобой все, что у меня есть: пара кольтов, несколько седельных мешков и запаленная лошадь.
И это составляет все его имущество.
Ни дома.
Ни земли.
Ни
Сэйбл смотрела на человека, которого любила всем сердцем, и не могла понять, почему он так слеп. Она могла бы прийти к нему, в чем была, без гроша за душой, и не моргнув глазом разделить с ним жизнь. Она приняла бы его любым.
— Тебе нужен человек, который даст тебе надежную крышу над головой и достойную пищу на столе, — говорил Хантер. Ее мрачный взгляд заставил его схватить ее за плечи и встряхнуть. — Я видел кусочек твоей жизни накануне вечером! Ты заслуживаешь всего этого, дорогая! Роскошные наряды, драгоценности…
— Не смей оскорблять меня! — не выдержала Сэйбл. — Разве человек — это сумма того, что он имеет: тряпок, недвижимости, побрякушек? Неужели ты до сих пор не понял меня? Неужели я для тебя — такая пустышка? Я никогда, ни за что не потребовала бы, чтобы ты изменил себе самому.
— Я знаю, милая, знаю, — вздохнул Хантер, и она отшатнулась с воинственным выражением лица, приготовившись к схватке, на которую он совсем не рассчитывал. — Но если тебе не нужно от меня большего, чем я уже представляю собой, то это меня не красит. Пойми меня сейчас, иначе для нас не будет никакого будущего. Выслушай. До тех пор, пока ты не вошла в мою жизнь, я жил незатейливо: ел, спал, разговаривал. Но чаще всего я пил. В сущности, Сэй, меня не было, это двигалось по земле подобие человека, лишенное души. Примерно то же самое, что ходячий мертвец. Моя семья давно потеряла всякий мой след. Возможно, я даже мертв для них. Пять лет, пять долгих лет все равно что вычеркнуты из моей жизни!
— Но почему ты обязательно должен предстать перед ними один?
Неужели он боится познакомить ее с родителями?
— Я не могу забрать тебя с собой…
Лицо Сэйбл разом утратило все свое воинственное оживление, всю готовность к долгому спору — подавленное выражение было теперь на нем. Если бы только он был уверен, что поступает единственно правильным образом! Возможно, существовал и другой выход: просто похитить ее сейчас. Это было бы романтическим завершением их трудного путешествия. Вот только ему некуда было увезти Сэйбл. Хантер знал, что будет мучиться сомнениями, и помочь этому было нельзя.
— Я должен сам, один, выплатить свои долги, принять на себя ответственность, которая лежит на старшем сыне и наследнике и которую я так долго оставлял другим. Я был обязан вернуться с войны домой и помочь наладить хозяйство. Я уклонился от этого. Время шло, и долг мой рос. Теперь будет непросто разобраться с ним.
Сэйбл стояла, глядя в землю, и думала о том, как рискованно выпускать обретенное счастье из рук даже ненадолго. Но счастье не было неуязвимым даже в ее руках, если его продолжали подтачивать изнутри последние из демонов Хантера. Было страшно представить себе одинокую жизнь, жизнь, в которой его не будет рядом. Благословив его отъезд, она добровольно обрекала себя на жалкое, беспросветное существование. Но был ли хоть шанс, что он уступит мольбам и останется? Что могло остановить его? Только не слезы. Может быть, рассказать ему о подозрениях насчет возможной беременности? Сознание того, что она носит его ребенка, конечно же, остановит его! А если нет? Он ведь ни разу не упомянул о том, что может жениться на ней, что он может хотя бы прожить с ней жизнь, не отягощая себя узами брака. Сказать ему о ребенке — все равно что упасть в ноги и пресмыкаться, умоляя не бросать ее.