Смутные годы
Шрифт:
На подступах к монастырю по цепочке полетела приглушённая команда: «Не отставать… Тихо…»
Всадники сбавили шаг и медленно двинулись вслед за разъездом. Миновали Нагорный пруд. Впереди тёмной громадой замаячили высокие каменные стены.
Конники подошли вплотную к Красной башне и остановились. И тотчас же со стены раздался тревожный окрик: «Стой! Кто идёт?!»
– Свои! – зычно крикнул Валуев, подъехав с проводником к воротам башни. – Зови Жеребцова! Да поживей! Пришёл Валуев – передай!
– Григорий, ты, что ли?! – вскоре послышался голос со стены.
– Да – я! Не делом встречаешь, Давыд!
–
Вверх поползла решетка, заскрипели дубовые ворота, и Жеребцов вышел к Валуеву. Он пожал его жёсткую ладонь и обнял его:
– Ну, наконец-то! Мы заждались! С кем пришёл-то?
– Потом, Давыд, потом! Дай за стены войти! Люди пристали!
Жеребцов заторопился: «Да, да, заходи!» – пропуская в ворота конников Валуева.
И сотни одна за другой скрылись в обители.
– Раз ты здесь, тебе бы надо знать, – начал Жеребцов, заходя с Валуевым в крепость. – Непорядок у нас – в разномыслии живём. Долгоруков не ладит с Голохвастовым. Архимандрит – тот сам по себе, за обитель стоит! А мы за что? – недоумённо спросил он. – Так что, Григорий, надежда на тебя – принимай мою сторону!
– Не с руки, Давыд! Зачем встревать в вашу канительку? Я ведь сюда по скорому делу!
Окольничий приуныл: «А-а!..»
– Тут как с заразой-то? – спросил Валуев его, оглядывая пустынный монастырский двор, занесённый снегом, с редкими утоптанными узенькими тропинками.
– Утихла. Тут иная беда. Есть такие – перекидываются. У Сапеги донцы переманивают. Живём осторожно… Планы шибко не выговаривай, а то как бы литва на прознала их наперёд игумена! Ха-ха-ха! – громко рассмеялся Жеребцов над своей же шуткой.
Они подошли к длинной келейной, подле которой уже бегали сотники, размещая на постой воинов.
Из дверей игуменской вышел архимандрит Иоасаф, а за ним князь Григорий Долгоруков.
Валуев подошёл к настоятелю, поздоровался, склонив голову, поцеловал у него руку.
– Да хранит тебя Господь, Григорий Леонтьевич! – перекрестил его архимандрит. – Слава тебе, Господи, услышал ты наши молитвы! – И он, с надеждой в голосе, спросил его:
– Когда же придёт наш избавитель, Михайло Васильевич?
– Скоро, отче, скоро! – ответил Валуев и обратился к Долгорукову. – Дело у меня к тебе, Григорий Борисович! Пока устрой, отдохнуть бы немного. Потом совет: наказ есть от Михайло Васильевича!..
Малая трапезная, холодная, пустая, стол голый, длинный, деревянный, скоблили его когда-то тщательно, сейчас же был засаленным и грязным, а пол заплёван. Бревенчатые стены, обшитые досками, растрескались и пожелтели: до них добралась, иссушила старость… Здесь-то и собрались на совет все начальные люди монастырского войска. Пришёл осадный голова Сила Марин, родом из Тулы, осмотрительный и смекалистый, как и его земляк, сотник-алексинец Иван Ходырев, которых в обители всегда видели вместе. Кучкой держались сотники-переславцы Борис Зубов и братья Редриковы. Владимирский сотник Иван Болоховский захватил с собой пятидесятников. Пожаловал Алексей Голохвастов, за ним пришёл архимандрит и ключарь Гурий Шишкин. Давыда Жеребцова сопровождали боярские дети. Последним явился Долгоруков. Он прошёл вперёд и сел во главе трапезного стола, за которым уже расселись кучками собравшиеся. Кивнув головой в сторону Валуева, он сообщил, что тот пришёл от Скопина и доведёт до них его слово.
Валуев
– Товарищи, князь Михайло Васильевич собрал большое войско под Слободой. Пробился к нему на соединение и Фёдор Шереметев с понизовыми. Много иноземцев, шведов, все воины умелые… Но выступать под Троицу пока не будем!
– Доколь же стоять тут ворогу-то – под нашей святыней?! – гневно вырвалось у Иоасафа, и он нервно сжал в кулачки пальцы, озябшие от холода.
– Погоним, отче, ой как погоним! – ответил Валуев. – Только дай договорить… Михайло Васильевич послал меня с наказом – испытать силу Сапеги!
– Что пытать-то? – хмуро забурчал Голохвастов. – Пытано, сколько раз уже!
Он заёрзал на лавке, настороженно глянул на Валуева, стараясь угадать, к кому пристанет, если задержится в монастыре надолго, вот этот думный дворянин, крутой и сильный воевода, которого, как слышно, побаивается даже сам Скопин… Голохвастов был уже немолод. Ему перевалило давно за сорок.
– Вот и спытаем ещё! – неодобрительно покосился Валуев на него. – Велено пытать – будем пытать! И боем!.. А если тебе большой воевода не по нраву, то мне он указ!
– Григорий Леонтьевич дело говорит, – поддержал его Долгоруков.
Все осадчики хорошо понимали, что надо выступать немедленно, пока в стане гетмана не узнали, что к обители подошла помощь.
– Григорий Леонтьевич, иноки тоже пойдут на вылазку, – предложил архимандрит Валуеву, чтобы хоть этим внести от обители свою лепту в предстоящее дело и сгладить впечатление от явного нежелания Голохвастова рисковать своими поселянами.
– У тебя, отче, их уже и нет! – язвительно поддел Голохвастов его.
Иоасаф не ответил на этот выпад воеводы. Лишь посиневший от холода нос заострился у него, и скорбь глубокая искусно скрылась под маской смирения, скорбь от разлада в монастыре…
Долгоруков приказал оставить только наблюдателей на колокольне и у осадного, а всех остальных выводить за стены и распустил начальных людей. Сотники разошлись по своим отрядам. За ними ушёл Голохвастов, затем и Долгоруков. В трапезной с Валуевым задержались только его сотник Яков Тухачевский, Иоасаф и Жеребцов.
– Почто здесь лютый холод? – толкнул Валуев в бок Жеребцова, потирая друг о друга ладошки и чувствуя, что замерзает. – Ты на Мангазее воеводил, тебе это за обычай! – ухмыльнулся он над хмурой физиономией окольничего, недовольного его отказом пристать к нему.
– А где эта Мангазея-то? – спросил Яков.
– Не забегай вперёд – узнаешь! – посоветовал ему окольничий.
Тухачевский вопросительно глянул на него, в его глазах блеснул живой огонёк интереса. Он, молодой, по виду – не прожил ещё, пожалуй, и четверти века, служил городовым боярским сыном. Валуев, приметив как-то в разговоре, что он хорошо разбирается в войсковых делах, к тому же обучен грамоте, взял его в сотники к себе из смоленского ополчения: выклянчил из полка у того же Якова Барятинского. Одет он был скромно, как видно, жизнь достатком не баловала его. За ним, за Яковом Тухачевским, числилось поместьице под Смоленском, деревенька в четыре крестьянских двора.