Смута
Шрифт:
– Скопин опасен, – согласился Рожинский, – но король должен вернуться в Краков, на Вавельский холм.
– Это упрямство и бессмыслица.
– Но мне больше нечего сказать вашей милости.
Сапега встал, поклонился, вышел.
– Лошадей! – приказал своим людям Рожинский.
Они ускакали из лагеря Сапеги верхами, на ночь глядя. Это было похоже на бегство.
А что же сталось с дьяконом Лавром, который отправился искать край русской земли? Ничего не сталось. Мог двинуть в любую сторону, а ноги понесли на Восток, и пришел он в землю гладкую, как стол, и в той земле оборвал
Не все еще цветы зла отцвели на родине, иные только завязи пускают, чтобы расцвести через год, через два. Но тушинский цветок уже все свои лепестки вывалил наружу, нужен был ветер, чтобы отрясти их и развеять.
В Тушине ждали послов короля. Посольство Мархоцкого с королевским посольством встретилось еще в Дорогобуже, когда шло под Смоленск, оно успело возвратиться, а королевские комиссары все еще не достигли тушинского лагеря. Их не допускал к войску гетман Рожинский. За Рожинского стоял Зборовский, но по табору уже витали слухи: король привез под Смоленск деньги, награда ждет всякого, кто покинет Самозванца и перейдет на службу Отечеству и короне.
Собирались ротами, полками. Спорили, дрались. Наконец одна хоругвь кинулась на другую с саблями. Были убитые и раненые.
Споры прекратил Сапега. Он прислал в Тушино с паном Борзецким коротенькое письмо: «Если посольство короля не будет выслушано войском, я с моими полками, не медля ни единого часа, перейду на королевскую службу». Сто гусар, двести восемьдесят пехотинцев – таков был эскорт у панов королевских комиссаров: Стадницкого, Тышкевича, князя Збарского.
За три версты от лагеря послов встречали Зборовский и Рожинский. У Рожинского открылась рана, и он вынужден был ехать в санях. Перед табором посольство приветствовали бояре Вора Иван Плещеев и Федор Унковский.
Сам он с Мариной Юрьевной смотрел на церемонию с крыльца. Нервничал, уходил в дом, возвращался. У королевских послов к нему, к государю, никакого ни дела, ни послания не было!
– Что вы мечетесь?! – прошептала Марина Юрьевна одними губами. – Не покидайте меня. На нас смотрят тысячи глаз.
Вор послушался, постоял с царицей с четверть часа и увел ее, цедя сквозь зубы:
– Довольно метать наш царский жемчуг перед свинским невежеством недоброжелателей.
У него, однако, был приготовлен богатый стол, и, чтобы хоть как-то досадить полякам, он позвал к себе одних русских: Федора Андронова, Михайлу Молчанова – убийцу царя Федора Борисовича, Тимошку Грязного, князя Юрия Хворостинина, дьяка Чичерина и, конечно, князя Дмитрия Тимофеевича Трубецкого. Марина Юрьевна, угождая русскому обычаю, за столом не сидела, но к гостям выходила, меняя наряды и поднося им чаши с вином.
Во время третьего появления царицы, когда она вышла в своем лучшем польском платье, прибежал шут Кошелев с дико, как у чучела, торчащими руками.
– Эй, царь! – крикнул он. – Давно ли ты похвалялся,
Тут он тряхнул правой рукой – отвалилась, тряхнул левой рукой, и она отпала, ударившись об пол с мертвым, костяным звуком. Это были настоящие, человеческие отсеченные руки.
Марина Юрьевна взвизгнула, сделалась бела.
– Что за шутки?! Где ты взял это?! – закричал Вор.
– В твоем лагере такого добра сколько угодно! – Шут норовил улизнуть.
– Ловите его! – тоже чуть не взвизгнул Вор.
Шута схватили.
– Вот они, твои руки, живые, хваткие, – объяснил Кошелев жестокую притчу.
– Пошел вон!
Первой выскочила из столовой палаты Марина Юрьевна, и только потом уж удалился шут, волоча по полу жуткую свою ношу.
– Он не знает в шутовстве меры! – мрачно сказал Вор. – Я прошу вас, господа, передайте патриарху Филарету, пусть он помолится за нас, грешных, за спасение Отчизны. Пора русским людям взяться за ум, пора изгнать с нашей земли всех поляков вкупе с похитителями моего трона.
Смелые речи государя испугали гостей, найдя предлог, они удалились, но Молчанов, Хворостинин и Трубецкой не дрогнули и стали свидетелями унижения его царского величества.
Поздно вечером приехал из посольского стана Тышкевич и подал государю письмо, но не от короля, а от сенаторов.
Вор посмотрел сначала в текст: паны сенаторы просили уважать честь посольства Речи Посполитой, направленного королем к войску. О причинах посольства – ни слова. Посмотрел на обращение, ужаснулся: его именовали «яснейший князь».
– Холоп! – закричал Вор. – Как ты смел принести эту цидулку, где над помазанником Божиим ругаются бесстыдно и отвратительно!
– Если я холоп, – засмеялся Тышкевич, – то ты хуже и ниже холопа. Ты – мошенник, укравший чужое имя. Твои дни сочтены, ибо ты был ничтожество и ничтожеством остался.
Вор тотчас хотел покинуть лагерь, но его конюшни оказались закрытыми, и возле конюшен стояли часовые.
Тогда вместе с Трубецким и Хворостининым он отправился в церковь слушать вечерню, а Молчанова послал к Заруцкому, чтобы тот прислал к церкви казаков.
«Патриарх» Филарет не служил, но был в алтаре. Вор через дверь для священства вошел в алтарь и, благословясь у Филарета, сел рядом.
– Пришла пора, когда слово патриарха – единственная моя крепость, – сказал Вор. – Подними за меня свой голос, святейший владыка.
– Кто нынче слушает пастырей? – потупил голову Филарет.
– Неужто и ты отворачиваешься?
– Избави Господи, государь. Я молюсь за тебя.
Вор чуть было не схватил его за грудки.
– Если ты не поможешь мне, то кто о тебе вспомнит? Сигизмунд пришел в Россию не ради спасения православия, но ради торжества католичества.
Священник, молившийся у престола, вскидывал строгие очи на государя и на митрополита.
– Побеседуем после службы, – шепнул Филарет. – Я усердно молю Господа, чтобы послал тебе славы, а народу покоя.
– Россия потому и гибнет, что одни сверх всякой меры просты, а другие в коварстве превосходят самого дьявола.
– Не поминайте сие имя в святом алтаре!
Вор замолчал. Искоса взглядывал на красивые благообразные седины Филарета, и благообразие это было ему отвратительно. Служба текла себе, будто в мире царили мир и тишина. В алтарь проскользнул Рукин.