Смута
Шрифт:
– В былые времена иезуиты занимались поисками колдунов и колдуний – здесь они достигали результатов поразительных, – поддержал Рожинского Сапега, ловко меняя разговор. – Я слышал историю об одном трирском епископе, который очень ловко уличил в колдовстве красотку монахиню. Она, как это ни удивительно, была сапожницей. Епископ заказал ей сапоги, а когда их получил и надел, то распалился к ней страстью. После долгих молитв и здравых рассуждений он понял, что напасть от сапог. Они околдованы. Епископ дал поносить свои сапоги нескольким монахам, и все как один воспылали любовью к сапожнице. Тогда этот князь церкви
– Господа! Господа! – Глаза у Борзецкого сияли озорством. – Год тому назад я был ранен и лечился в монастыре. Мне дали прочитать одну древнюю книгу – «Молот ведьм». Эта книга написана в защиту Господа от происков дьявола, но иные страницы ее совсем не для ушей общества, где присутствуют женщины. Там, например, есть глава о похищении колдуньями у мужчин… думаете чего? Полового члена! Один священник свидетельствует: юноша обратился к нему на исповеди с жалобой – украли. Священник приказал снять штаны и обнаружил гладкое место. – Борзецкий сделал паузу, ожидая вопроса, но вопроса ему не задали. – В общем, пришлось юноше идти к колдунье, просить о снисхождении. Колдунья указала ему гнездо на дереве. И в том гнезде он нашел множество членов. Взялся за самый большой, но колдунья ему крикнула снизу: «Этот одного попа, бери свой».
Федор Кириллыч Плещеев покраснел и перекрестился.
– Неужто о таком сраме написано в святой книге?
– «Молот ведьм» – книга для судей святой инквизиции. Она одобрена Ватиканом.
Русские таращили глаза и молчали.
Пауза получилась неловкой, но тут принесли запеченного целиком осетра, подали вино, которое привез пан Борзецкий.
– В словах правды нет, – повеселел Михаил Глебыч Салтыков, – правда-матушка вот где.
И нежно погладил себя по брюху.
Разговор, ради которого гетман Рожинский приехал к Сапеге, состоялся у них на следующий день, в окопе, перед стеной монастыря, щербатой от пуль и ядер.
– У них страшная цинга, – сказал Сапега, – они мрут, но не сдаются.
– Скоро ли вы предполагаете сломить сопротивление?
– Придя сюда, я думал управиться за неделю, потом за месяц, но миновали год и еще полгода… Я не знаю ответа, князь. У них, за стенами, нет уже никаких сил, но они стоят.
– Ждут помощи Скопина?
– Что бы он значил, Скопин, если бы не Делагарди.
Сапега смотрел на князя вопросительно, но вопроса не задал. Рожинский сам должен понимать всю опасность союза русских со шведами.
– Меня сегодня меньше всего беспокоят царь Шуйский, князь Скопин-Шуйский, боярин Шереметев… Король пришел в Россию взять у нас то, что оплачено нами кровью! Я призываю вас, ваша милость, быть с нами. Король должен оставить пределы государства, где распоряжаемся мы с вами.
Сапега смотрел на галок, метавшихся над куполами монастырских церквей.
– Вчера вы имели возможность слышать, как молчат за дружеским столом русские, этот мальчик нес глупости, но они всегда молчат. Да, в Тушине Вор принадлежит вам, князь. В Москве он перейдет в руки русских.
– Никогда!
– Рано или поздно, но это так и будет. Русские и при первом Самозванце молчали до поры, а потом заговорили все разом.
– Ваша милость, конфедераты
– Вот видите, – сказал Сапега, – вам нужны Рязань и Новгород-Северский, а у меня нужда в Смоленской земле, которая принадлежала моему роду и которая чуть не вся дарована Дмитрием Иоанновичем Мнишку…
– Это ваш ответ?
– Мы все – дети Речи Посполитой. Где бы я ни был, я – подданный и слуга его величества.
– Это ваш ответ?
– Надо служить одному и слушать одного, иначе побед не жди. Дмитрий Иоаннович, когда Тверь сдалась Скопину, звал меня снять осаду или, как он выразился, не терять времени на курятники, спешить к нему в Тушино. А для чего? Чтобы под вашим командованием, гетман, продолжать стоять на месте? Я год тому назад предлагал осадить Москву.
– Ваш ответ, пан Сапега, попомните мое слово, будет иметь самые невеселые последствия, и не для кого-то, а для нас с вами. – Взгляд у Рожинского был отсутствующий, голос бесцветный, вялый.
Они стояли в окопе. Тридцатилетние мужчины, с лицами изможденными, с ввалившимися глазами, не поделившие власти, не одолевшие развалившуюся страну, не взявшие не только Москвы, но и Сергиева монастыря.
Падал снег. Рожинского пробило ознобом.
– Я, кажется, простыл… Не смею более отвлекать вашу милость от дел ваших.
Он уехал в отведенный ему дом и действительно слег.
Пока он хворал и хандрил, Сапега ударил на Скопина. Разбил сторожевой отряд, но под Александровской слободой ему навязали упорную кровавую схватку. Пришлось не о наступлении думать, а как высвободиться из железных объятий и унести ноги. Потери были велики, Сапега скрепя сердце сам пришел к Рожинскому, который уже поправился, но уезжать медлил.
Рожинский сидел у топящейся печи с книгой в руках.
– За всю войну впервые наслаждаюсь чтением, хотя до окопов две-три версты.
– Что же вы читаете, ваша светлость?
– Что может читать человек, имеющий если не власть, так хотя бы ее призрак? Запрещенное! То, что не дозволяется друзьями нашего короля – иезуитами. Это «Хроника» Мартина Бельского. Она попала в список книг, запрещенных епископом Мацеевским. Вина автора только в одном – протестант.
Сапега нарочито сдвинул брови.
– В моем войске запрещенные книги?! Я вижу, пан гетман, вы вполне здоровы!
– Здоров и, главное, отдохнул.
«От женщин и неумеренного пьянства», – подумал про себя Сапега, но неприязнь подавил, улыбнулся.
– Позвольте поговорить с вами о важном.
– Я приехал сюда ради важного!
– Скопин-Шуйский, – сказал Сапега.
– А место короля – в Вавеле, не правда ли?
– Князь, давайте рассуждать здраво. Я напал на Скопина с лучшими воинами, мы били их жестоко, но не продвинулись ни на шаг. Я испугался впервые за полтора года, испугался истребить врага, потому что для этого пришлось бы положить всех моих рыцарей. Князь, если мы завтра не развеем полки Скопина, послезавтра он развеет оба наших войска. Сначала мое, потом ваше.