Смута
Шрифт:
Бояре могли сообщить одно: денег нет, деньги изыскивают, и когда деньги будут, то и заплачено солдатам будет сполна. Совет выбрал от себя Сапегу и Зборовского и наказал им объявить Дмитрию Иоанновичу следующее: если денег не сыщет, то не сыщет и войска. От сего дня 7 февраля 1609 года пусть считает три недели. Через три недели, день в день, войско уйдет.
Получив ультиматум, Вор даже пальцем не пошевелил, чтобы что-то поправить в делах. Он успокоился, хорошо ел, приласкал забытого Рукина, подарил ему енотовую шубу, а Кошелеву волчий тулуп.
Восьмого
«И возьми к себе Аарона, брата твоего, – читал он, печально взглядывая в пространство, – и сынов его с ним, от среды сынов Израилевых, чтоб он был священником Мне, Аарона и Надава, Авиуда, Елеазара и Ифамара, сынов Аароновых. И сделай священные одежды Аарону, брату твоему, для славы и благолепия…»
И еще читал: «Если в земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе во владение, найден будет убитый, лежащий на поле, и неизвестно, кто убил его: то пусть выйдут старейшины твои и судьи твои и измерят расстояние до городов, которые вокруг убитого; и старейшины города того, который будет ближайший к убитому, пусть возьмут телицу, на которой не работали и которая не носила ярма. И пусть старейшины того города отведут сию телицу в дикую долину, которая не разработана и не засеяна, и заколют там телицу в долине…»
И сказал себе Вор:
– Ну, чего ты еще не видел и чего не познал, будучи в царях? Разве не служили тебе, не целовали тебе руку князья и воеводы и даже цари? – Тут он вспомнил касимовского хана. – Разве не спишь ты с помазанницей – царицей? Чем тебя можно удивить, чем побаловать? К тому же старое вино кончилось и лососи кончились… И разве не вкуснее всего свежий хлеб?
Вдруг сильно застучали в двери, и он быстро спрятал Талмуд. Приехали из лагеря Рожинского.
– Гетман тяжело ранен! Пуля сломала ему два ребра и задела внутренности.
– Но он жив?
– Жив!
– Он будет жить?
– На то воля Божия. Рана большая, князь потерял много крови.
Вор послал к гетману своего врача, а к себе кликнул Кошелева.
– Ну что, шут? Одно твое предсказание сбылось.
Шут тотчас кинулся к порогу, насыпал в уголок песку и пописал в песок.
– Что это значит, шут?
– Я хочу быть кошкой.
– Нет, шут! Ты мне нужен в человеческом обличье. Я напуган, шут. Рожинский мне много досаждал, но без него как бы совсем не прибили. Что мне делать, посоветуй.
Шут засмеялся, погрозил Вору пальцем.
– Ты же сам знаешь, что задумал.
– Задумать просто. Получится ли задуманное?
– Нам, грешным, и ветер-то встречный.
В Тушине властвовал Сапега. Его люди ворошили документы, дознаваясь, куда подевались собранные с городов деньги. Вор стал тих и неприметен. Он шушукался с одним только Рукиным, за стол садился с шутом.
Марина Юрьевна, вдруг всеми забытая, устремилась надеждами к отцу. Она написала ему трогательное, покаянное письмо:
«Я нахожусь в печали, как по причине Вашего отъезда, так и потому, что простилась с Вами не так, как хотелось. Я надеялась услышать
– Боже мой! – жаловалась Марина Юрьевна Барбаре Казановской. – Для кого-то, для сверстниц моих, – балы, свет, замки, залы… А для меня, для царицы, – изба, свеча, снега… Для них, юных благородных полек, – восхитительные речи влюбленных рыцарей, блеск остроумия, сладостная мука сердца. А для меня, девятнадцатилетней, солдатская матерщина и ежечасное ожидание ужасного. Войдут, схватят, задушат или зарежут… Я постоянно думаю, что не больней, быстрей – веревка на шее или ножи? А как я одета? Крестьянки одеваются богаче.
– Государыня, – ответила Казановская, – те дамы, которым вы позавидовали, мотыльки. Вы – человек веков, вы – история. Сегодня вы чужая всем, вы в рубище, вы ютитесь в деревянной избушке, а завтра – вы хозяйка бескрайней земли. У вас еще будут балы, ваше величество. Вы зададите их с той мерой пышности, какая будет вам угодна.
– Барбара, неужели ты этому веришь?
– Верю, ваше величество.
Марина Юрьевна потянулась к уху фрейлины-наперстницы.
– А вы приметили этого?
– Кого, ваше величество?
– Казака.
– Заруцкого?
Марина Юрьевна рассмеялась.
– А спрашиваете кого?.. Ах, как он смотрит! Как поворачивает голову! А походка, походка!
Марина Юрьевна вскочила, прошлась по комнате, изображая Заруцкого.
– Да, Барбара! Да! Нам нельзя унывать! За дело, милая моя, ясновельможная моя панночка! Несите бумагу, перо, чернила. Я вчера попыталась разжалобить отца, но жалобы мои только всколыхнут в нем застарелые обиды. Вернуть отцовское расположение проще и надежнее – делами, и я вовлеку его в мои дела.
Марина Юрьевна сообщила отцу о послах, отправленных войском на сейм и для переговоров с Сигизмундом.
«По случаю этой поездки панов послов в Польшу, – писала Марина Юрьевна, – мне показалось необходимым усиленно просить, чтобы Вы, Ваша милость, мой господин и отец, тем панам послам, которые едут к его величеству королю, соблаговолили оказать всякую помощь советом, чтобы эти дела могли кончиться как можно лучше, ибо это весьма важно как для его царского величества, так и для наших московских дел».
Марина Юрьевна занималась высокой политикой, а у Вора было свое на уме. Выпросил у князя Трубецкого кучера, который хорошо знал местность, сам выбрал санки. Вместе с шутом Кошелевым начинил их всяческим добром. Соболей и меха на дно, под сено, за двойными стенками кузова спрятали серебряную посуду, деньги, под облучок положили мешок овса, а в нем утопили русский речной жемчуг. Вор собственноручно зашил в двойные носки самые дорогие камни, самый крупный морской жемчуг.
Оставалось заложить лошадей и указать вознице, куда ехать.