Смотрю, слушаю...
Шрифт:
Она швырнула перчатки, шубу. Все осталось разбросанным, а мама подошла к зеркалу…
Мамина комната забита картинками, коврами, мебелью. И вещи эти отливают ледяной блеск, такой, как в глазах у мамы.
— Это дядя Игорь натопил, — говорит Вовка.
У мамы поднялись плечи. Волосы распустились по спине золотистым полукругом. Комната поседела от пудры.
— Закрой дверь, сынуля, — томным, тающим голосом просит она. — Я устала.
А Вовка топчется на месте. Ноги его как бы переплетает метель. Хотя в комнате жарко.
— Кому сказала? —
— Я кушать хочу, — плачет Вовка, и ему кажется: внутри него точно бы горит печка, которую зажег дядя Игорь, а вокруг все заледенело и поседело от маминых глаз.
— А я, по-твоему, железная? — кричит мама. — Я тоже голодна, но я терплю. Папа придет — приготовит, а я заболела.
Бабушка лежит в своей комнате на кровати, скрестив руки на груди, и еле дышит. Вовка взбирается к ней. И ему кажется, что и в ней горит печка, которую разжег дядя Игорь. И кажется, что и ее комната, бабушкина, седая и ледяная от маминого голоса и маминого взгляда. Он прижимается к бабушке. Она теплая, как печка. И глаза почему-то слипаются, и голова клонится к бабушке. Далеко-далеко что-то гудит, глухо бухает и щелкает. Ему кажется, что это щелкают мамины счеты. Кажется, что вокруг становится все холоднее, и он прижимается к бабушке еще больше.
— Привез? — слышит он голос мамы.
Вовка вскакивает — стрелой летит в мамину комнату. Но останавливается, пораженный: у мамы на лбу мокрое полотенце, она стонет. Около ее кровати стоит папа. Он весь кругленький и мягкий, как сладкая булка. Вовка бросается к нему, но папа такой же ледяной, как мамины глаза, отстраняет его. Пухленькие пальцы его кажутся костяшками с маминых счет.
— Привез, спрашиваю? — почти плача, раздраженно спрашивает мама.
На пороге появляется девушка, худенькая, с широко раскрытыми голубыми, как у Вовки, глазами, с расцветающей, робко расцветающей в седом облаке снега улыбкой и одетая в коротенькое заснеженное пальто.
Вовка сразу ее узнал — по фотокарточке. И удивился: щеки ее горели, как пламя в плите, которую разжег дядя Игорь.
— Я такая невезучая, — заговорила тетя Валя певучим голосом, целуя маму. — Где я, там горе.
«И правда, — думает Вовка, — мама всегда была здоровой, а тут сразу заболела».
— А это племяш? — засмеялась тетя Валя.
Она подхватила Вовку на руки, подняла высоко-высоко, и Вовке стало так хорошо — его даже папа не поднимал так высоко. И в ней есть что-то родное, близкое… Вот в губах. В щеках. И особенно в глазах. Они точь-в-точь, как у Вовки.
— Мама… Вы? — тетя Валя опустила Вовку. Вовка глянул: в дверях стояла бабушка, растерянная, с протянутыми трясущимися руками. Раньше мама не разрешала ей входить в свою комнату, а сейчас промолчала. Наверное, потому, что больная.
— Доченька!.. Как же?.. — непонятно лепечет бабушка.
Они обнимаются и идут в бабушкину комнату. А папа и мама будто воды в рот набрали.
Вовка доверчиво прижимается к тете Вале. Слышит, как часто и громко, точно разгорелось от близкого, от родного в тете
— Тяжело было работать и учиться. Но теперь все позади. Мы заживем, мама. Трудности уже позади. А вы? Мне писал какой-то Чащин, но я тогда ничего не поняла… Я надеялась на брата. А он — ни слова… Я возьму вас, мама, с собой. Я ведь теперь учительница. Понимаете, мама?
На кухне гремят ведра, звенит посуда, шипит, фыркает примус. Папа бегает с взлохмаченной головой и перекошенным галстуком. Он непривычно суетится. Вовка первый раз его видит таким.
— Что же я? — опять расцвела своей улыбкой тетя Валя. — Надо помочь.
В раскрытую дверь Вовка видит: мама подозвала папу к себе, теребит его за борт пиджака, за галстук и, вращая глазами, чего-то требует, и голос ее щелкает и цокочет, как костяшки ее счет. Папа поджимает губы и отворачивается. Папа такой большой, а похож… Вовка смеется: похож на мальчика… Но ему вдруг стало обидно за него, и он заплакал.
— Выйди! — закричала на него мама.
— Дядя Игорь лучше! — сказал Вовка. И добавил, глянув искоса: — И тетя Валя.
Когда начали обедать, Вовка не сел рядом с папой. Перебрался к бабушке и тете Вале. У мамы не было сил подняться, и ей подали в постель.
Обед получился невкусный. Его почти никто не ел. Папа пил вино. Не закусывал и смотрел в одну точку на скатерти — на пятно от вина.
— Братик и вы… сестричка, — говорит сдавленным, с хрипотцой, голосом тетя Валя, — не возражайте, я возьму маму…
Папино кругленькое лицо покрылось пятнами, будто пропиталось вином. Он что-то бормотал, но и сам не знал что. И вытирал пот. Мама грустно улыбнулась с кровати:
— Конечно, конечно… Ты сама, голубушка, видишь… я больная. У нас некому за нею…
— Я, собственно, знаете… — чужим и точно бы застуженным голосом начал папа. Но в это время кто-то постучал в дверь. Вошел дядя Игорь. Папа встал ему навстречу. Они вышли в коридор.
— Это он писал вам, — говорит Вовка. И со злой радостью глянул на маму: — Это он натопил нам.
У тети Вали глаза раскрылись шире и стали серыми. И точно бы заледенели. И Вовка с тоской находит много общего у нее и у бабушки. Обе серенькие, обе печальные. И почему-то думает, что это от маминого голоса. И от того, что она больная. И метель на улице — тоже от маминого голоса и от блеска ее глаз.
Папа возвращается хмурый. За столом он роняет вилку, опрокидывает стакан. Пухленькие пальцы его щелкают, как костяшки маминых счет, потом вдруг сжимаются в кулаки и обрушиваются на стол страшным ударом.
— Хватит! — кричит папа. — Я здесь хозяин!
На пол падают тарелки. И они гремят, вращаясь по паркету и разлетаясь осколками.
Все замирают. Наступившую тишину разрезает тонкое и нудное завывание ветра, продолжающееся, как мамин плач.
— Она будет жить у меня, — продолжает папа. Уже спокойнее.