Смотрю, слушаю...
Шрифт:
— Сколько вы поработали на своем веку! — говорит. — Теперь только и отдохнуть у нас. Идемте, я вас укрою, как вы меня в детстве… А вечером мы втроем в театр отправимся…
Понятно, приятно, как сын поухаживает. Послушалась, легла в пуховики. Лежу, а мысли такие: «Вот, уложил. Да среди белого дня уложил. Заставляет спать. Не иначе, думаю, смерти моей хочет. Не дождется, когда ноги протяну. А все через кого? Через лицемерку эту…» Глаза не свела, все думала…
Вечером нарядили в праздничное, повели в театр. Хвастает дурачок:
— Посмотрите, какая
И посмотрела! Со всех сторон показала себя греховодница, не доведись больше!
В театре я впервой была. Так понравилось: зеркала кругом, люстры. И все нарядные страсть, каких только нету фасонов! А добра сколько навешано!..
Сидели мы близко к сцене, все хорошо видно. И вот вышла, как царевна, сияет. И голосистая — вот бы на ферму! Люди хлопают в ладоши. И я хлопаю. Как же! Не кто-нибудь, невестка. Когда гляжу: какие ж она коники выкидывает! Изображает жену, которая полюбила другого. И такая шустрая да хваткая, целует-милует своего хахаля да еще и посмеивается над своим суженым. Люди хлопают, им-то что! А я ужахнулась.
— Ну, — говорю, — поздравляю: выбрал ягодку!
А Виктор ухмыляется:
— Неужели не понравилась?
— Да чи только на свет народился? — шепчу. — Она ж в глазах тебе изменяет. А за глазами что?.. Да она ж твой первый враг. Это я тебе точно говорю, я никогда не ошибаюсь. Разойдись, пока не поздно.
У него лицо каменным сделалось. Схватился за галстук. Крутит шеей.
— Вот что, — сычит, — чтоб этого больше никогда не слышал!..
— Я-то дам своему дитю пропасть? — говорю. — Никогда!
И разве не обидно — затыкает матери рот?.. За то, что выволочь хочу из этой ямы!.. Как только мое сердце выдержало!
Уж и не помню, как добирались домой, помню только, дома опять вцепился в мою душу когтями. И уж оба гложут. Заваливают книгами, режут на куски до утра: учись, мол…
Словом, вижу, и этот под дудочку своей пляшет. И этот, вижу, на какую-то шлюху мать поменял. Говорю:
— Скоро же тебе, сынок, запало, как я крошкой макухи с тобой делилась. Выучила, чего ж: какую деньгу зашибаешь! Больше двухсот! Да краля под боком… Ясно, мать теперь не нужна… Короткая же у тебя память, что залипло, как я тебя на газетах учила писать…
— За то, что в трудностях учила, — говорит, — спасибо, а только не разбивайте теперь нашу любовь…
— Да я ж тебя, — говорю, — спасти хочу. Лиходейка я тебе, что ли? Ты же уже в мешке. В речку кинуть осталось.
А он в трубу лезет, доказывает свое. И она извивается. Понятно, боится такого мужа потерять. Друг за дружку держутся, как близнецы те… Однак положились порозь. И ворочаются, квохтят:
— Нельзя так жить. Лучше квартиру нанять…
А я плачу. Уже и соседи пособирались в подъезде.
— Что тут у вас происходит? — кричат.
— Люди добрые! Будьте свидетелями, — призываю, — до черного дня дожилась. Гонют с квартиры…
— Да об этом, — кричат, — мы в газету напишем. За это с работы снять мало!..
— Конечно, мало! — кричу тожить. — Хоромы себе завели, а у меня хата была и та сгорела.
И — к дочке.
А дочка, скажу тебе, касатик, страдалица несчастная. Живет на частной, на шести метрах. Получает что-то семьдесят. Для чего и училась, не знаю. Да еще и муж попался! Зарабатывает еще меньше и, видно, пьет через то: под кроватью бутылки завсегда, а в комнате — одна эта кровать…
Ну дочку я и не собиралась расстраивать. Понятно, ей и без того не сладко. Повидать только хотела. Только не успела переступить через порог, а там уже все в сборе. Петька в своем комбинезоне. Виктор — тот, как всегда, при галстуке. Дочка в платьице штопаном. И уже, вижу, перессорились, мать никак не поделят, в землю глядят… Как увидела меня дочка, так и заголосила:
— Как же мы будем жить теперь? Вас-то и положить негде.
— Зажирели твои братики, — говорю, — и не стыдно им перед сестрой… Да ты не беспокойся обо мне, ты о себе думай…
А те все прячут глаза.
— Идите, — говорят, — пока к кому-нибудь из нас. Придем с работы, разберемся.
— Спасибо, — говорю, — нажилась у вас. Попили с меня кровушки, хватит. Поеду, — говорю, — на свой хутор. Пусть лучше чужие люди похоронят, раз вы не признаете…
А они — глаза в землю. Зять, тот усмехнулся с похмелья:
— Ну и семейка!
И все куда-то спешат, разбегаются враз. Сама беру свой узелок и — в сквер, напротив. Дождь припустил, а я, горемычная, сижу, обливаюсь кровавыми слезами. Ну, ежели и вправду, думаю, окажусь без крыши? Чего тогда ожидать?.. Окружили меня прохожие, то виду — студенты.
— Чего вы плачете, бабушка? — спрашивают.
— Как же мне не плакать, — объясняю, — когда дети родные выгнали?
— Вот это воспитаньице! — сочувствуют. — А деда у вас нет, что ли?
Как напомнили они мне про деда, так я и просияла: дай, думаю, я и его испытаю! Проводили меня до почты. Насовали — вот что значит чужие — кто три копейки, кто полтинник. Отбила телеграмму: «Так, мол, и так. Отнялись мои рученьки-ноженьки. Встречай…»
Приезжаю в Отрадную, гляжу: катит мой старичок тачку по грязи, бороденка растрепалась, рубашка — хоть выжимай, вся дорога на колеса наворачивается… С Труболета — семь километров! — тащил. Бухнулась на колени я перед ним:
— Прости, муженек, прости, благоверный…
Выслушал. Плюнул.
— Ну что, — говорит, — с тобой поделаешь? Ты у меня одна такая во всем свете…
Простил, конечно, никуда не делся. Тачку катили домой вдвоем.
А теперь вот опять еду. Как узнали, что я устрополила, так письмо за письмом. Не утерпела, соскучилась все же… А яички продам. С десяток для гостинца оставлю, а то все продам…
О! Гляди, и город вот! Надо ж! За разговорами и не заметила дороги. Спасибо тебе, касатик. Дай бог тебе жену хорошую. Сколько ж тебе? Нисколько? Аж не верится, ангел, а не человек. Иной три шкуры сдерет. Да еще и сгонит на полпути… За разговоры…