Смотритель
Шрифт:
– Слушаю, товарищ Сталин, - раздался голос секретаря Поскребышева.
– Товарищ Поскребышев, - сказал Сталин, - запросите товарищей Берия и Абакумова о состоянии дела номер сто. И пусть они мне доложат.
Кабинет Берии.
– Все, рабочий день закончен, - думал Берия, наливая в рюмку армянский коньяк и доставая из шкафчика тарелку с кусочками швейцарского шоколада.
Внезапный звонок заставил его вздрогнуть, рюмка с коньяком переполнилась и часть коньяка вылилась на зеленое сукно стола.
– Черт подери, - подумал он, - чего ему ночью не спится, - и поднял трубку
– Товарищ Берия, - раздался в трубке голос Поскребышева, - товарищ Сталин просил вас доложить ему по делу номер сто.
– Прямо сейчас?
– спросил его Берия и голос его ослаб, стал сипящим.
– В какое время доложить?
– Не знаю, - сказал Поскребышев и положил трубку.
– Вот тебе, сука, задачка на размышление, - улыбнулся про себя секретарь Сталина.
Кабинет Абакумова. Генерал решил проверил состояние молочных желез у молоденькой телеграфистки, настраивавшей его аппаратуру. Внезапный звонок вызвал спазм правой руки, держащей молодую девичью грудь. Девушка вскрикнула от боли, а генерал-полковник Абакумов встал, одернул на себе китель, застегнул его на все пуговицы и строевым шагом подошел к телефону.
– Товарищ Абакумов, - раздался в трубке голос Поскребышева, - товарищ Сталин просил вас доложить ему по делу номер сто.
– Прямо сейчас?
– спросил его Абакумов и голос его ослаб, стал сипящим.
– В какое время доложить?
– Не знаю, - сказал Поскребышев и положил трубку.
– Вот и тебе, сука, задачка на размышление, - улыбнулся про себя секретарь Сталина.
Монгол оказался чукчей
– Собственно говоря, - сказал профессор своим детям, - я не планировал собирать вас так рано, не дожидаясь окончания войны, но с легкой руки Савандоржа, инкарнировавшего в неизвестность моих сыновей, мне пришлось организовать их поиски, и вот мы все здесь. Давайте-ка спросим у Савандоржа, чего это ему вздумалось водить билом по краям медного котелка. Давай, колись, монгольский чукча.
– Он действительно чукча?
– удивился лейтенант Метелкин.
– А что такое чукча?
– спросил штурмфюрер фон Безен.
– Начальник, а ты, однако, как меня расколол?
– спросил Савандорж.
– А вот по этому "однако" и расколол, - улыбнулся профессор.
– А ты, сынок, посмотри на Савандоржа, и поймешь, кто такие чукчи, - сказал он фон Безену.
– Так, и на кого ты работаешь, Савандорж?
– продолжил допрос профессор.
– Ни на кого не работаю, - начал оправдываться Савандорж, - совсем ни на кого, однако, только на пахана тружусь.
– А пахан на кого работает?
– не унимался профессор.
– Пахан на Берию работает, - сказал Савандорж, - на него все паханы работают.
– Значит, и ты на Берию работаешь, - подытожил профессор.
– Нет, однако, я на Берию не работаю, - сопротивлялся Савандорж, - я только на пахана работаю.
– А кто тебе отдал приказ на инкарнацию вот этих мужиков?
– спросил профессор.
– А пахан и приказал, - сказал Савандорж, - пусть, говорит, они меня сделают бессмертным, а
– Савандорж, - спросил профессор, - ты умеешь думать или за тебя пахан думает?
– Обижаешь, начальник, - сказал Савандорж, - как Савандорж становится голодным, он начинает думать, где и что поесть. Куропатка попадет - куропатку съем, моржа, однако, любим и олешки тоже вещь хорошая, покушаешь плотно и кушать дня три не хочется.
– А как ты в монахи подался?
– поинтересовался лейтенант Метелкин.
– Из-за уполномоченного, - как-то неуверенно сказал Савандорж.
– Не понял, - сказал профессор, - из-за какого уполномоченного? Оперуполномоченного?
– Да хрен его знает, какой он там обер или не обер, - сказал монах, - а приехал к нам в стойбище уполномоченный от власти и говорит, чтобы мы все ехали землю рыть, золото, мол, там, а нам за это полный пансион, водки от пуза и баба каждый день новая. Кое-кто согласился, а я сказал, чтобы уполномоченный ехал к своей мамочке, которая жила с нашим шаманом, недавно сгоревшим синим пламенем от неумеренного потребления огненной воды. Ну, уполномоченный схватился за маузер, а у меня винчестер наготове всегда, я и стрельнул в песца, а песец был на голове этого уполномоченного, вот они оба упали.
– Кто оба?
– не понял профессор.
– Ну, песец и уполномоченный, - и Савандорж укоризненно посмотрел на слабо понимающего профессора, - а потом нужно было делать ноги. Вот я на вельботе и переплыл в Америку, а тамошние чукчи сказала, что я на монгола шибко похож и определили меня в школу буддизма, которую вел какой-то кривой японец. Там меня и нарекли Савандоржем.
– А как тебя раньше звали?
– спросил профессор.
– Лахтыбууртыхуангсанг, - гордо сказал Савандорж.
– Как-как?
– переспросил профессор.
– Да вы не забивайте голову, профессор, - сказал Савандорж, - это обозначает Быстрый олень с зорким глазом. Другой уполномоченный тоже так же удивился, а потом сказал, что я Лешка Николаев и выдал мне паспорт с серпом и молотом.
– А где этот паспорт?
– продолжил расспросы профессор.
– Скурил, однако, - просто сказал Савандорж, - трубку где-то потерял, а курить шибко хотелось, вот бумага и пригодилась.
– Что мне с тобой делать?
– стал размышлять профессор.
– Однако, ничего не делай, начальник, а?
– жалобно попросил Савандорж.
– Ладно, - согласился профессор, - ничего не сделаю, но ты останешься здесь и будешь просить у Будды искупления своих грехов. Ты меня понял?
– Понял, начальник, - хмуро сказал Савандорж и вышел из домика.
Через пятнадцать минут все собаки селения и многие жители были разбужены завыванием, доносившимся с ближней сопки.
– Дурной знак, - говорили местные жители, расходясь по домам, - волк к покойнику воет.
– Однако, место застолблено, - думали местные волки, проходя мимо селения к кошарам чабанов, спустившимся в низовья, где трава была сочнее.