Smoke and mirrors

Макс Минкских

Я уже давно не был сторонником физического воздействия на другого человека. Лет с 15, может. Самый кризисный, переходный возраст, когда родителям с их чадом пришлось совсем несладко: два уголовных дела, заботливо переплетенных следователями тех лет и уже давно пылившихся в архивах; популярные в то время идеи расового превосходства, модернизировавшие «фашистов» в «скин-хедов» – даже это не обошло стороной. Бритый двенадцатилетний подонок, слушающий дикую СКА музыку и выкидывающий зигу буквально каждому встречному прямо в лицо. И это в городе воинской славы! Ничего уже, конечно, не изменишь, но до сих пор немного стремно. В оправдание могу сказать, что такие отморозки сотнями шаек расползались от футбольного стадиона в каждый район, предварительно расхуячив пару-тройку вагонов местного метро под радостные футбольные гимны. Один раз даже троллейбус перевернули. Как-то менты меня буквально «сняли» с какого-то грязного гота или как их там. Скины, помимо любой другой категории граждан, не бывших ими, доебывались то до рэперов, то до ниферов, то до негров из местного медицинского, расхуячивая последним окна

в их общаге. Бывшие узники бессовестных американцев однажды вхерачили мне в голову железную пульку из пневмата. Неприятно, скажу вам. Кровь хлынула ручьем, даже дырка небольшая, периодически подвергавшаяся тычком заточенной стороной карандаша от одноклассника, сидевшего сзади (что, кстати было значительно больнее, чем сам момент получения травмы), на память осталась. Помню тогда я еще к отцу поехал, не желая, чтобы мать вызвала копов или сделала что-то подобное. А он еще и больше распереживался, увидев в зеркале, отражавшем затылок, кровавое пятно. Тогда еще мой будущий начальник был у отца в гостях – все рассматривал глаза на предмет сотрясения, ведь я наспех слепил нелепую отмазку про толчок на стадионе и бетонный угол. Никак уж от отца такой паники не ожидал – он даже скорую пытался вызвать, но я настоял на отсутствии причин для этого. Никогда не видел такого радушия с его стороны. Все заканчивается. Этап более взрослого понимания жизни был на подходе, но еще не спешил. Все случилось на том злополучном концерте. Полторы тысячи обоссанных, волосатых и не умеющих одеваться неформалов пришли на концерт «Арии». Пришли и мы. Человек сто пятьдесят, крепких и закаленных постоянной враждой со всем, что они видели. Со временем даже удивительно стало, откуда там взялись эти двадцати-тридцатилетние дядьки – они уже должны были перерасти тот этап жизни, но застряли в нем, видимо, надолго. Концерт кончился. Кто-то из старших сразу попытался договориться о «честной драке» – не получилось. Грязные стали расходиться по домам, когда на их несчастные головы стал обрушиваться шквал бессмысленных ударов. Он не имел цели, не имел оснований. Но обрушился, как ураган Катрин. Пара человек впереди была повалена на пол и ожесточенно добивалась ногами. Я подбежал и тоже пару раз дал с ноги. До сих пор передергивает. После этого я отстал от основной массы «союзников», которые бежали вперед толпой человек пятьдесят, уничтожая, как яростный огонь, все, что видели перед собой. Мы шли сзади с еще парой-тройкой не настолько подготовленных бойцов. Тут, внезапно, как выплывшая из тумана безумия, задев находившиеся в зачаточном состоянии проблески детского сознания, мне открылась вся картина целиком: на открытом пространстве, контрастируя с памятниками бывшим победителям, которые как будто выделяли и подчеркивали весь ужас ситуации, громоздясь над ней молчаливыми махинами, лежали на коленях у своих любимых девушек молодые ребята с пробитыми головами в состоянии полубреда, характерного для только что получивших пизды. Толпа зверей-хищников уже умчалась черным смерчем далеко вперед. А нам оставалось только наблюдать безмолвие пораженных. Пораженных самой тяжелой болезнью – глупостью поколений. Кистью лучшего художника-баталиста были навсегда врисованы мне в память мазки того дня. «Война не закончилась, она в самом разгаре». Все эти склонившиеся головы, плачущие над телами распластавшихся по асфальту близких, все эти кровавые реки, продолжавшие свое течение на несколько километров. Километров, заваленных павшими в мирное время.

Я был даже рад, когда через некоторое время между мной и тогдашней компашкой произошел конфликт. Ну как конфликт? Задавили силой и массой, как и ожидалось, искупали в бассейне в центре города и покрасили несколько прядей волос в какой-то лиловый цвет. Прям в центре города! Было ужасно стремно. Но и радостно. Тяжелый пубертат подходил к концу.

– 7 раскрытых преступлений, 9 административных протоколов, 2 успешно проведенных рейда с выемкой 40 запрещенных предметов, – сухие цифры, лившиеся потоком человеческих жизней, были поводом для гордости начальства. – Хорошо! Очень хороший результат! Присаживайтесь!

– Есть, товарищ полковник!, – отрывисто и гордо прозвучало в ответ.

«Герои дня прям на подбор». Я-то прекрасно помнил пятницу прошлой недели: Шевченко своей переваливающейся походкой, с запыхавшимся и раскрасневшимся от излишней возбудимости лицом забежал в кабинет и положил кипу бумаг на стол, стоявший прямо против меня. Я отложил ручку в сторону, открыл личное дело, на заглавной странице которой красовалось лицо того нарка, молодого и уже разбитого, размазанного системой власть придержащих в будущее ничто, как и всех остальных.

Им ведь и потом не везет – ни работы, ни нормальной жизни, хотя бы права на нее. А если он не совершил ничего в прямом смысле плохого, как и этот пацан, тогда вообще тяжело. Большинство, конечно, заслужили.

Авдеев Николас Николаевич – красовалось оглавление этой «книги». Помню, как «поднял» его из камеры в кабинет. Худой, с острым лицом и болезненно грустными большими глазами. Он смотрел ими с каким-то свойственным только отверженным пониманием. Прямо в душу. Не пытался оправдаться, не пытался выстроить защиту по стандарту «начальник, я ни в чем не виноват, обстоятельства» или «давай договоримся». Он, казалось, понимал всю бесполезность этого момента. Бесполезны были именно мы в своей упорной борьбе за навязанные идеалы и принципы. Чуждые природе человека, во всяком случае. Никак, сука, не хотел барыгу сдавать.

Перелистнув страницу, я наткнулся на что-то выбивающееся из обычного для документооборота черно-белого, исписанного с ног до головы листа. Там синевой, покрывавшей, как думалось, все на свете, включая внутреннюю боль, лежала ребристая, шероховатая, всемогущая тысяча рублей.

Я не взял – просто отнес дело обратно адресату посылки, ничего не сказав. В молчаливом разговоре тогда понималось, кто и чем дышит. Тот воздух, которым дышал я, не был «воздухом» (деньги – прим. автора), которым дышал мой менее морально одаренный коллега. У нас с ним, вообще-то, никогда полноценно отношения не складывались. Я был слабее и не мог ничего противопоставить. Жаловаться и ябедничать еще с детства во дворе отучили. Я бы и сейчас стучать не стал. Но отбирать последние деньги, полученные честным трудом на зоновских «фабриках» по изготовлению резных деревянных игр и безделушек, тоже было не в моих правилах.

– Капитан Дорофеев!

«Вся троица в сборе». В наш мир закралась какая-то чудовищная ошибка! Что хорошо – то плохо, что плохо – хорошо. А непонятно ровным счетом ничего.

Я часто вспоминал тот разговор с Николасом. Тень сомнения тогда закралась то ли в душу, то ли в мозг. Сначала незаметно, но потом все явственней стали видны серьезные пробелы в нашем миропонимании. Кто-то перевернул все с ног на голову.

Сначала заключенный молчал. Какое-то время спустя мне удалось его разговорить. Я не считал его конченным. Его жалобный вид не позволял этого сделать. Я никого не привык считать конченным от рождения, возможно, поэтому искренняя моя заинтересованность и вызвала его на тот разговор, который отголосками до сих пор вырисовывал смутные очертания «правильности» в искореженном сознании. Он так и не подписал явку. Он так и не сдал барыгу!

– 4 раскрытых преступления, 6 административных протоколов! Высокий показатель!

Подсовывая ему под нос протокол выемки, который вполне указывал на его причастность к хранению «пятки» героина, параллельно спрашивая, чем это вещество может быть, на его взгляд, я с присущей нашей профессии холодностью теплоты уговаривал согласиться с первым и ответить на поставленный вопрос. Задача, конечно, стояла совсем другая – нужен был местный «держатель дороги». Его бы, вероятно, отпустили, ведь ходили упорные слухи о причастности администрации к появлявшимся на территории учреждения «запретам». Но мне было все равно. Нужны были фамилии и роль каждой из них.

– Капитан Арзамасцев! Старший лейтенант Шевченко! Капитан Дорофеев! Это оплот нашей организации – ее сильные стороны, те, чьим примером нужно вдохновляться и к чьему служебному рвению нужно стремиться! Встаньте все трое, пусть на вас посмотрят и запомнят!

Я, как ни старался впоследствии, никак не мог выбросить из головы те слова. Пронзительно взглянув на меня, будто сознавая возможность понимания мной смысла сказанных дальше слов, он начал:

– Лейтенант, я свою вину признаю, но подписывать ничего не буду! Я и так сижу, куда уж хуже, – он глубоко вздохнул, – всему виной, возможно, стали обстоятельства, возможно, я и сам постарался, но сделанного не изменишь. Ухудшать свое теперешнее положение я не намерен. Откуда товар, не в курсе. Поэтому, без обид, но разберитесь во всем как-нибудь без моего участия. Замарать бумагу – это по вашей части, не по моей.

Он говорил с каким-то отрешенным спокойствие, думается мне, он в полной мере сознавал тяжесть того выбора, который сделал. Но искорка в его больших влажных глазах говорила о твердой решимости.

– Пойми, дружище, ты только себе хуже сделаешь, – начал было я, – именно тем, что не хочешь принять наши условия. Ведь они приемлемы для тебя? Ты ведь признаешь вину, разве не так?

– И ты меня пойми, лейтенант! Я признаю вину, навязанную мне вашим законом. Меня признают виновным те, кто служит одной цели – соблюдению всех правил. Те, кто не привык думать и понимать. Те, кто не привык разбираться и оспаривать. Вас, как стадо, приручили к кормушке стабильности, сделали вам загончик, кораль, если хочешь, в невидимых границах которого вы и существуете. Вас прикормили чувством власти и ощущением правого дела. У вас есть свои больницы, свои здания, свои люди для общения, свои темы для разговоров. А кому нужна корова, поглядывающая за территорию забора? И уж тем более, стремящаяся за его границы? За вас подумали, за вас решили, что вам делать и определили соответствующий вектор движения. Я с детства был приучен к другому. Вырос в не очень благополучном квартале, связался с плохой, на ваш взгляд, компанией, и результат не замедлил себя проявить. Но я никогда не воровал, не останавливал дальнобойщиков с целью их убить и забрать, что не принадлежит мне по праву, не подбегал в ночной тишине к одиноким женщинам, идущим с честно заработанными крохами, обеспечивающими не жизнь – существование, и не вырывал эти крохи из их рук. Я травился – это мое преступление и моя же кара за то, что родился не в то время и не в том месте. Со временем, конечно, я перестал работать, стал стремиться только к добыванию кайфа. Но до этого прошло много времени, а моя репутация честного человека в этом низком, маргинальном обществе была как никогда кстати. Меня, когда я потерял возможность обеспечивать себя необходимым, с радостью встречали многие компании торчков, подгоняя крохи хмурого. Но это только в самый последний момент. Когда сил держаться уже не было. Пять долгих и сложных лет, когда зависимость удавалось скрывать от окружающих, я вел социально приемлемую жизнь: работал и на стройках, и в кабинетах. Даже руководителем небольшого территориального подразделения нашей организации бывал. Но зависимость сломит любые добрые начинания. Она не прощает себя же саму. Ты сам не можешь простить себя за нее. И рано или поздно ты приходишь к блатхатам и гепатитникам. Вот и мне не повезло. Я заболел зависимостью. Одной из самых тяжелых. Держался до последнего, но сейчас я тут. И даже находясь в этих четырех стенах, я, как видишь, не могу отказаться от удовлетворения этой своей маленькой прихоти. Я виноват в том, что болен. А ведь есть преступления гораздо более бессовестные, чем все остальные, правда?

Конец ознакомительного фрагмента.