Смертельный холод
Шрифт:
– Я что, так серьезно болен?
Гамаш поднял глаза и увидел, что Бовуар смотрит на него, глаза у него уже не мутные и он улыбается.
– Дело не в твоем теле, юноша. Я скорблю о твоей душе.
– В этих словах истина, монсеньор. – Бовуар не без труда оперся на локоть. – Вы не поверите, какие грязные сны мне снились. Мне даже приснилось, что со мной здесь агент Николь. – Он понизил голос, как на исповеди.
– Подумать только, – сказал Гамаш. – Тебе стало лучше. – Он пощупал лоб Бовуара.
– Гораздо.
– Полночь.
– Идите спать, сэр. У меня все отлично.
– Отвратительно, Тошнотворно, Лейкозно, Истерично, Чахоточно, Нудно, Омерзительно?
– Надеюсь, это не характеристика для моей следующей аттестации.
– Нет. Это немного поэзии.
«Если это поэзия, – подумал Бовуар, снова устало погружаясь в теплые объятия постели, – то, может, я с этим и смирюсь».
– Почему вы читаете Библию? – пробормотал он, чувствуя, что засыпает.
– Это из-за надписи на стене в Центре медитации Матушки, псалом сорок пять, стих одиннадцать. В оригинале этот стих звучит так: «Остановитесь и познайте, что Я Бог».
Бовуар уплыл в сон, успокоенный этим голосом и этой мыслью.
Глава двадцать третья
Прикроватные часы показывали 5:51. Темнота все еще стояла, не спешила уходить. Гамаш лежал в постели, чувствуя приток свежего холодного воздуха сквозь чуть приоткрытое окно, – холодок остужал его лицо и теплые простыни, в которые он завернулся.
Пора было вставать.
Он принял душ и быстро оделся в холодной комнате с темной деревянной мебелью, белыми стенами и мягкой пуховой постелью. Комната была изящной и слишком уж притягательной. Гамаш на цыпочках спустился по темной лестнице. На нем была самая теплая его одежда и громадная куртка. Вчера, вернувшись в гостиницу, он затолкал вязаную шапочку и варежки в рукава куртки и теперь, сунув руку в рукав, натолкнулся на препятствие. Заученным движением он надавил сильнее, и из рукава появился помпон шапочки, а за ним варежки, словно роды в миниатюре.
Выйдя из гостиницы, он пошел резвым шагом, слушая, как снег поскрипывает под ногами. Утро было хрупкое, хрустящее, без малейшего ветерка, и Гамаш подумал, что в этот раз прогноз, вероятно, был точен. День будет холодным даже по квебекским стандартам. Он шел, чуть наклонившись вперед и сцепив пальцы за спиной, и размышлял над этим непостижимым делом с его путаницей подозреваемых и улик.
Лужи незамерзайки, никотиновая кислота, «Лев зимой», провода, псалом 45, стих 11, и давно потерянная мать. И это было только начало. Си-Си умерла два дня назад, и ему сейчас не хватало только прозрения.
Он шел вокруг деревенского луга, погруженный в полную темноту обстоятельствами дела, хотя зимой ночи никогда не бывали абсолютно черными. Снег, укрывающий землю, излучал свой собственный свет.
Он ходил и ходил вокруг луга в этой поразительной тишине и уюте спящей деревни, и снежный наст поскрипывал под его ногами, а дыхание громко отдавалось в ушах.
Может быть, мать Си-Си спала в одном из этих домов? Как ей спалось – без кошмаров? Или совесть вырвала ее из объятий сна, словно готовый к насилию грабитель, ворвавшийся в дом?
Кто был матерью Си-Си?
Хотела ли мамочка, чтобы ее нашли?
Двигало ли Си-Си желание найти семью, или у нее была какая-то другая, темная цель?
А что это за история с шаром ли-бьен? Кто его выбросил? И почему просто не швырнуть его в замерзший мусор, не разбить на кусочки, которые невозможно будет узнать?
К счастью, Арман Гамаш любил загадки.
Внезапно с луга на дорожку выпрыгнула темная фигура и быстрыми скачками направилась к нему.
– Henri! Viens ici [81] , – раздалась команда.
Несмотря на огромные уши, Анри, казалось, не услышал команды. Гамаш подался в сторону, и Анри, радостно махая хвостом, проскочил мимо.
– D'esol'ee, – сказала Эмили Лонгпре, тяжело дыша. – Анри, ты плохо воспитан.
– Если Анри выбрал меня товарищем для игры, я должен чувствовать себя польщенным.
81
Анри, к ноге (фр.).
Они оба знали, что для игры Анри выбирает и свои собственные замерзшие экскременты, так что эта планка у него стояла не слишком высоко. Тем не менее Эм чуть наклонила голову, отвечая на вежливую реакцию Гамаша. Эмили Лонгпре принадлежала к вымирающей породе квебекцев. Она была из великосветских дам, которые обретали свою великосветскость не потому, что были требовательными, властными и настойчивыми, а благодаря огромному достоинству и доброте.
– Мы не привыкли встречаться с людьми во время утренних прогулок, – сказала Эмили.
– А который час?
– Восьмой.
– Позвольте присоединиться к вам?
Он пошел рядом с ней. Они втроем неторопливо обходили деревенский луг, и Гамаш кидал снежки сходящему с ума от радости Анри. В окнах домов стал загораться свет. Издалека им помахал Оливье, направлявшийся из гостиницы в бистро. Минуту спустя в окне бистро загорелся мягкий свет.
– Вы хорошо знали Си-Си? – спросил Гамаш, глядя на Анри, который скользил за снежком по замерзшему пруду.
– Почти не знала. Встречалась с ней всего несколько раз.