Смертельная игра
Шрифт:
Полицейские интересовались, зачем Заборски приходил к герру Уберхорсту накануне вечером.
— У меня есть враги, — сказал он, показывая на свой припухший глаз. — Я хотел проконсультироваться с герром Уберхорстом по поводу обеспечения безопасности.
— Вы хотели приобрести у него замок?
— Да, хороший замок для моей входной двери. — Инспектор посмотрел на него недоверчиво. — Я проиграл немного в карты… одному господину. Насколько я понимаю, он очень хочет, чтобы я вернул ему долг.
— Почему вы не обратились
— Этот господин из моей родной страны. У нас свои методы решения проблем.
Вопросы следовали один за другим, безжалостный допрос продолжался.
Он такой надоедливый, этот толстый инспектор!
Морфий начал действовать, и по телу Заборски разлилось умиротворяющее тепло. Его веки отяжелели, расплывающаяся картинка окружающего мира пропала и, появившись еще несколько раз перед его взором, окончательно уступила место темноте. День постепенно растворился, а из бесконечной тьмы стали выступать волшебной красоты цвета. Он видел большой дом на скале и слышал плеск пенящейся реки, бегущей по глубокой долине.
— Зольтан. — Голос был женский и звучал откуда-то издалека. — Зольтан?
«Его мать? Одна из сестер?»
Он хотел открыть глаза, но оказалось, что это не так просто.
— Так, давай я это уберу.
Медленно-медленно его веки поднялись, и он увидел размытый образ женщины, стоявшей на коленях рядом с ним.
Он по-прежнему сжимал пустой шприц, а игла все еще торчала в его руке. Она осторожно положила большой и указательный пальцы на стеклянный шприц и вытащила его из ослабевшей ладони графа. Заборски наблюдал, как из прокола выступила капля крови, которая увеличивалась и в конце концов струйкой потекла по локтевому сгибу. Его заворожил ее цвет — ярко-алый.
Затем взгляд графа наткнулся на ступни женщины.
Они были обуты в маленькие кожаные сапожки на каблуках, шнурки крест-накрест продеты в расположенные в два ряда дырочки с серебристыми краями. Он не видел края платья или нижней юбки, а только черные хлопковые чулки. Переведя взгляд повыше, граф заметил, что у женщины стройные ноги.
Это не его мать.
Верх чулок украшала богатая вышивка в виде изысканных цветов, зеленые подвязки впивались в белую плоть на роскошных бедрах.
Чтобы продолжить исследование, графу надо было поднять голову, а это требовало огромных усилий.
Пластинки из китового уса веером расходились от узкой талии, поддерживая паруса из сияющего красного шелка. Заборски завораживала каждая деталь: свисающие ленты, зеленые и золотые нити, крючки, стягивающие корсет. Великолепные груди женщины были прижаты друг к другу и припудрены. Впервые граф почувствовал аромат ее духов, напомнивший ему запах цветущего ночью левкоя.
Последним невероятным усилием Заборски поднял голову и посмотрел женщине в лицо.
— Итак. — Ее губы двигались, но между движениями рта и произносимыми звуками, казалось,
Она раздвинула ноги и села на него верхом, как на лошадь. Он уткнулся лицом в ее груди и, не раздумывая, начал целовать их. Ее плоть была упругой и необыкновенно прохладной.
Женщина запустила руки в волосы Заборски. Соединив пальцы обеих рук на его затылке, она резко дернула голову графа назад.
Что-то в ее лице встревожило его, оно казалась странно знакомым.
— В чем дело? — Ее слова как будто перетекали одно в другое. — Чего ты испугался?
«Эти голубые глаза… эти белокурые локоны».
— Тебе нечего бояться.
«Неужели это возможно»?
— У меня кое-что есть для тебя.
— Лотта? — прошептал он. — Лотта?
«Сепассони. Светлые волосы. Демоническая соблазнительница».
Он провел ладонями по обнаженным рукам женщины, по ее гладким плечам и задержал их на шее.
Ведьма сказала: «Она доберется до тебя».
— Что ты делаешь?
Заборски обхватил пальцами горло женщины.
«Эти голубые глаза. Адские бури и дожди».
Женщина попробовала вырваться, но обнаружила, что хватка у графа железная. Его глаза горели странным огнем.
— Пожалуйста… отпусти меня, — произнесла она.
Ее горло сжалось, и голос неожиданно стал очень тонким.
51
Козима фон Рат чувствовала себя неуютно в кабинете Райнхарда: она была слишком большой и яркой для этого мрачного места. Женщина поерзала на маленьком деревянном стуле: она на нем не помещалась, и плоть свисала по бокам. Райнхарда бы ничуть не удивило, если бы она восседала в паланкине на плечах восьми чернокожих рабов.
Не переставая обмахивать веером свое круглое лицо, она продолжала рассказывать:
— Герр Уберхорст вел себя очень странно. Он хотел задать духу вопрос и был решительно настроен получить определенный ответ — да или нет. Я точно это помню.
Райнхард покрутил пальцами кончик уса и спросил:
— И что это был за вопрос?
— Должен ли я сказать… им?
— Кому «им»?
— Я понятия не имею, инспектор, он отказался говорить. Мы уверяли его, что он находится среди друзей и ему нечего бояться, но он так и не согласился дать нам какие-либо объяснения. Он сказал, что это личное дело.
— Он сказал что-нибудь еще?
— Нет.
— Пожалуйста, фройляйн, подумайте хорошо, это может оказаться очень важным.
Козима перестала махать веером и задумалась. Райнхард понял, что она очень серьезно отнеслась к его просьбе. Она напряженно наморщила лоб и сжала губы.
— Ну, — наконец произнесла она. — Герр Уберхорст заявил, что это личное дело… и еще сказал что-то о чести. Да, верно, он не мог дать объяснений, потому что это было дело чести.