Смертельная битва

Ровин Джефф

– Ты… ты и впрямь сошел с ума. Если такое услышат монахи, ты еще до заката солнца сможешь встретиться с душой твоего отца.

– Я так не думаю, – заявил Кун Лао. – Это откровение было ниспослано мне не случайно.

Юноша выглянул в окно на яркое солнце позднего утра и улыбнулся. Его ослепительно белые зубы сияли на фоне розоватых округлых щек, в больших карих глазах искрилась улыбка.

– На заре, – проговорил он мягко, даже почтительно, – закончив работу, я пошел на площадь узнать, что слышно нового. Около храма я нашел кусочек ткани,

на котором было написано:

Он умереть не может, но и не создан жить.Огромен он, но Пан Ку способен все вместить.

Кун Лао взглянул на тетушку.

– Тебе раньше доводилось когда-нибудь слышать это имя?

Она отрицательно покачала головой.

– И я его никогда не слышал, – сказал юноша. – Но по пути домой понял, что не найду покоя, пока не узнаю, что такое или кто такой этот Пан Ку.

– К чему тебе знать об этом? – спросила тетушка. – Это может быть кто угодно… или что угодно. «Он умереть не может, но и не создан жить». Это похоже на ветки крепкого как камень дерева, которые люди иногда находят. Пан Ку, должно быть, имя человека, который их увидел, или селения, где их впервые нашли. А может, тот, кто сочинил эти стихи, хотел сказать, что Тьен старше, чем эти окаменевшие ветви.

– Ты всегда отличалась необычайной сообразительностью, – улыбнулся Кун Лао, – но у моей истории есть продолжение. Каждое утро я встречаюсь с девушкой-птичницей по имени Ли. Мы часто сидим с ней и беседуем на разные темы.

Лицо Чен просияло.

– Ли тобой интересуется?

– Наш интерес взаимный, – сказал Кун Лао с нетерпением в голосе, – но дело не в этом. Сегодня утром, прочитав эти стихи, я решил показать их ей. Но она их не увидела.

– Как это?

– Ткань, на которой они были написаны, казалась ей пустой. Она решила, что я просто хочу над ней подшутить, поэтому мы обратились к доктору Чоу, который проходил мимо, возвращаясь домой от больного. Он тоже увидел лишь чистый лоскуток ткани и стал горячо доказывать, что на нем нет ни одного иероглифа.

– Ни для кого не секрет, что доктор Чоу любит пропустить стаканчик-другой рисового вина, но ведь с тобой два человека не согласились.

– Нет, вином от него не пахло, – заметил Кун Лао, – но не в этом суть. Я не мог сам придумать это стихотворение. Оно было там написано.

Чен ненадолго задумалась, потом направилась к двери.

– Проводи меня до площади. Я сама хочу взглянуть на эту ткань.

– Тебе вовсе незачем туда ходить, – сказал юноша. – Ты ее уже видела.

Женщина застыла на месте и удивленно взглянула на племянника. Тот снова показал ей свою косу.

– Эта ленточка? – спросила она и коснулась рукой скатанной полоски материи, державшей волосы. Потом развязала ее, разгладила и внимательно оглядела кусочек ткани с обеих сторон. – Ли и доктор Чоу правы, – медленно произнесла тетушка. – Здесь ничего не написано.

– Да нет же, – продолжал свое Кун Лао,

приглаживая рукой густые распущенные волосы, ниспадавшие на плечи, – и мне надо выяснить, что это значит… и почему только я вижу эту надпись.

Мягким жестом он взял кусочек ткани из рук тетушки, снова скатал его и завязал им волосы. Чен печально взглянула на племянника.

– Если ты уйдешь, – произнесла она, – я никогда тебя больше не увижу.

– Да не переживай ты за меня, матушка, еще увидимся, и не раз, – сказал он, назвав Чен самым уважительным именем, какое пришло ему на ум, чтобы выразить свое глубочайшее к ней почтение. – Я вернусь до исхода месяца.

– Тебя очень будет недоставать твоему брату.

– Мой братишка, – улыбнулся Кун Лао, – даже не заметит, что меня нет. Он будет слишком занят строительством бамбуковых мостов через ручьи и овраги.

– Her. Когда он вернется с Желтой реки и узнает, что ты ушел, очень опечалится.

– Но скоро утешится, когда придет время прокладывать канал в Ганьчжоу.

Гладя натруженными пальцами щеки и подбородок племянника, Чен плакала.

– Мальчик мой, зачем тебе знаться с богами? Или тебе мало твоей человеческой сущности? Пойди в поле на закате, ляг на спину и смотри, как садится солнце. Ухаживай за Ли, читай, смотри, как пробиваются новые побеги… Ты ведь любишь рисовать…

Кун Лао подошел к тетушке совсем близко.

– Мне хочется знать, как движется солнце и почему, а не любоваться закатом. А что касается всего остального, так любовь проходит и растения увядают. Краска картин тускнеет, а сами они стареют. Единственное, чем стоит владеть, это знания, и именно к этому надо стремиться.

Юноша повернулся, подошел к двери, снял с деревянной вешалки синюю накидку и надел ее поверх той, которая уже была на нем. Она оказалась короче первой и доставала ему лишь до колен. Ее украшали вышитые зеленым и синим шелком драконы и вьющиеся буроватые виноградные лозы, а сзади свисал красный капюшон.

Избегая смотреть тетушке в глаза, Кун Лао поцеловал ее в лоб и распрощался. Потом повернулся и резко распахнул бамбуковую дверь. Она послушно прокрутилась на старых кожаных петлях, и молодой человек вышел на яркий солнечный свет.

– Ты не прав, – крикнула ему вдогонку Чен, утирая катившиеся по щекам слезы. – Твой отец мертв вот уже два года, а я люблю его так же сильно, как живого. Любовь не умирает… искусство возвышает… и растения каждый год бросают в землю семена, чтобы возродиться вновь. Ты увидишь, сынок, что я права.

Кун Лао оглянулся и послал ей прощальную улыбку.

– Это ведь тоже знание, тетушка Чен. Так или иначе, обратно я вернусь, зная больше, чем теперь.

– Если вернешься, – печально промолвила Чен.

Женщина вошла в дом и затворила за собой дверь. Она не могла смотреть в спину уходящему Кун Лао – ее душили слезы. Юноша остановился в разбитом у домика саду перед персиковым деревом, сорвал несколько плодов и положил их в глубокие карманы накидки, потом пошел в сторону моря, жалея о том, что так сильно расстроил тетушку. Единственным утешением ему служила мысль, что отец его – будь он жив – мог бы гордиться решением сына.