Смерть в Киеве
Шрифт:
Счастье, хоть река разделяла супротивников. Пусть не широкая, но достаточно глубокая, чтобы задержать суздальцев на то время, пока Изяслав либо приготовится к битве, либо отступит без позора и бесславия, хотя отступление всегда так или иначе несет бесславие.
Спасли Изяслава два всадника, появившиеся невесть и откуда, - они, видно, где-то переплыли на конях Остер, потому что по конской шерсти еще стекала вода и у самих всадников сапоги и порты были насквозь промокшими. Если бы не вода на конях и на всадниках, можно было бы принять их за привидения, - так внезапно они появились, словно
– Вот и возвернулись к тебе. Здоров будь, княже.
– Здоровы будьте, - еще не придя в себя от растерянности, ответил Изяслав. Хотел было спросить, кто они такие, но всадник опередил князя, ибо сказано уже, что не владел надлежащей почтительностью, спросил не без насмешливости в голосе, хотя откуда бы и могла взяться насмешливость в таком хлипком теле?
– Ужель не узнаешь?
– Не узнаю?
– небрежно скользнул по ним своими золотушными глазами князь.
– Кого я не узнаю? Почему я должен узнавать? Кто такие и что вам надобно?
– Дулеб я, твой лекарь приближенный, - сказал этот странный человек.
– А это - Иваница.
– Ты лекарь? Дулеб? С нами крестная сила и святая богородица! Живой?
– Коли не умер, стало быть, живой.
– Где же был так долго?
– Куда ездил, там и был.
– У Долгорукого?
– Там.
– И возвернулся?
– Стою перед тобой.
Изяслав перекрестился. Он был самим собою всегда и всюду. Прежде всего должен был показать свою набожность, сердечное потрясение.
– Остерегал я тебя, сын мой! И удерживал от неосторожности. Не послушал меня. Мог бы и навеки там остаться.
– Мог.
– Но радуюсь, что возвратился целым. Эй, там, дайте гостям меду! Отведу тебе шатер отдельный на вас двоих. Переоденетесь, согреетесь.
– Благодарение. В порубе привыкаешь ко всему.
– Бросил вас Долгорукий в поруб?
Изяславу не терпелось спросить, что же выездил Дулеб, кроме своего сидения в порубе, но княжеское достоинство не позволяло, да и знал уже про грамоты к митрополиту Клименту и епископу Онуфрию. Дулеб сразу удовлетворил княжескую любознательность, сказав:
– Бросили нас в поруб за несправедливое обвинение против князя Юрия, ибо ничто не подтвердилось, к полнейшему нашему стыду и позору.
– Убедился в этом?
– сурово посмотрел на него Изяслав.
– Стоим перед тобой, разве не достаточно одного нашего вида? Имели время и возможность подумать про свою дерзость
– Как же высвободились?
– Не имеешь к нам доверия, княже?
– Спрашиваю из сочувствия, потому что сердце мое обливается кровью и душа разрывается на части от боли.
– Сидели бы там и до смерти. Вызволил нас князь Ростислав, идучи сюда с дружиной.
– Сын Юрия?
– Да.
– Супротив воли отца своего пошел?
– Князь Юрий был к тому времени у Берладника, а Ростислав часто навещал меня в порубе, советовался со мною, расспрашивал о тебе. И когда приспело ему время идти сюда на помощь Ольговичам, выпустил он нас из поруба и взял с собою. Гонцы догоняли нас неоднократно с велением Юрия отправить узников назад в Суздаль, но князь Ростислав не послушал.
Дулебу и Иванице подали чаши с медом. Они пили медленно, то ли наслаждались напитком, то ли нарочно затягивали время, испытывали терпение Изяслава, хотя кто же не знал о княжеской нетерпеливости.
– Позову Петра Бориславовича, - промолвил князь.
– Надобно записать все, лекарь. Когда речь идет о князьях, призываем в свидетели также и потомков. Ты снял вину с князя Юрия, облегчение это не только для меня, но и для всей истории. Радуюсь вельми, Дулеб, и удивляюсь, что стрый мой отплатил тебе неблагодарностью.
– Не надо Бориславовича, - оторвался от чаши Дулеб.
– Ничего не надо писать, сам все запишу, княже. Да и не об этом нынче следует вести речь это уже дела минувшие. Тебя ждут новые. Прибыли мы к тебе уже не как твои слуги и не как вызволенные из поруба, а прежде всего - как послы от князя Ростислава. Согласен ли нас выслушать?
– Уже слушаю. Великий подарок сделал мне князь Ростислав, когда выпустил вас из поруба и возвратил ко мне.
– Не о том речь идет. Хочет Ростислав прийти к тебе, как сын.
– Объятия мои всегда раскрыты для сыновей и братьев. Звал не раз его брата Глеба к себе, но тот не пришел. Вел себя дерзко и недостойно, колотился без конца в этой земле, покуда не выгнали его прочь.
– Ростислав рассорился с отцом своим навсегда, потому что уже более десяти лет не имеет волости, уподоблен чуть ли не Ивану Берладнику в бесприютности и безземелье. У Долгорукого только и речи: каждый сын должен сам себе добывать волость, Сыновья же - не волки, дабы разыскивать харч. Да и что приобрели? Иван умер в походе. Глеб опозорен поражениями и клятвопреступничеством. Потому-то Ростислав и ушел от Долгорукого, и кланяется тебе, княже, и спрашивает, может ли прийти?
– Негоже так принимать высоких послов, - степенно промолвил Изяслав.
– Предчувствие не обмануло меня, когда хотел видеть вас одетыми, обсушенными и обогретыми. Теперь сделаем именно так. А тем временем соберу своих воевод и бояр, позову князей черниговских, прибывших сюда для дружбы со мной, пускай услышат от вас сию радостную весть еще раз, ибо это радость для всей Русской земли и для всех христиан.
Он отпустил Дулеба и Иваницу и велел созвать всех, с кем должен был думать, а также пригласить князей Давыдовичей, готовить торжественную трапезу, отцу Иоанну - пышное богослужение в честь того, что должно было здесь вскоре произойти.