Смерть в Киеве
Шрифт:
– Вытряхните их оттуда!
Но когда карликов выпустили из клеток, они, по обыкновению, вцепились друг в друга, отвратительно завертелись чуть ли не под ногами у Долгорукого, Юрий брезгливо отступил от них, крикнул отрокам:
– Гоните их со двора, и из Киева тоже!
Озверевших от голода и ненависти друг к другу недоростков с трудом разняли, выбросили их из Киева одного через Лядские ворота, другого через Подольские ворота, однако Леп и Шлеп вскоре сошлись и как-то забыли о взаимной вражде, потому что нужно было думать, как прокормиться на этой земле.
А Киев тем временем снаряжал послов к ромейскому императору. Снарядили княжеские
– Вот это князь! К нему и голова идет, и ноги несут!
– Счастье быть под таким князем!
– Сокол и кречет!
– И за соколами вороны гоняются!
– Беззаботен, потому как силен!
– Тебе лишь бы беззаботность! Ходить по Киеву да смотреть, как ветер девкам подолы задирает?
– А что мне от Мстиславовичей! Надрывался от работы, а в животе от голода урчало, будто у вепря.
– Се князь! Не люд у него в руках, а он в руках у людей!
– Пока пьет, да гуляет, да обнимает жен!
– Каких жен? Послал в Царьград за принцессой!
– А сам не спускает с коленей Оляндру суздальскую!
– В веселье потопит весь Киев и погубит!
– В веселье и смерть мила! Люд озверел от голода, а теперь бери, ешь, радуйся! Юрий богатств своих не жалеет для люду, а богатства у него такие, что никогда, почитай, не закончатся.
– Не тот славен, кто много имеет стад, а тот, иже многих врагов шлет в ад!
– Охота тебе подыхать?
– Сам подыхай!
– Ежели ты не хочешь ни жить, ни умирать, так чего же ты хочешь? Только нищий не хочет ни жить, ни умирать, а прозябает!
– А с князем Юрием живем!
– Разум, справедливость, отвага, щедрость - все за ним, а стало быть, и за нами!
– Где еще будет ваше все!
Кипело, вопило, шипело тайком вокруг, кое-кто спрятался, кое-кто исчез, Войтишич залег на своем дворе, ссылаясь на старость: "Человеку предназначено родиться, склоняться к упадку, болеть, переносить надлежащую кару, умирать, будь оно проклято!" Исчез куда-то Иваница, не поехал с Дулебом, отторгнутый недоступной теперь ни для кого Оляндрой, отдаленный, как и раньше, от Ойки. Петрило днем суетился, исполняя волю Долгорукого, хотя и избегал слишком часто попадаться ему на глаза, а по ночам в сопровождении двух своих зловеще-черных охранников, которых днем никто никогда не видел, ездил по Киеву, проверял стражу, покрикивал: "Бди и слушай!"
Днем или ночью проскальзывали в Киев пешие гонцы от Изяслава, приносили тайные вести, несли князю на Волынь весточки от боярства. Изяслав не примирился с утратой Киева, не сидел тихо в своем Владимире, да бояре и не давали ему покоя, пока он живой. Толкали его впереди себя, выставляя щитом и копьем своим: бей, прорывайся,
В церквах молились; за Юрия - в Киеве, за Изяслава - во Владимире и Луцке; молитвы бывали откровенные, бывали и хитрые: "Ослаби, остави, отпусти, господи, нам грехи наши вольные и невольные, умышленные и неумышленные, веру утверди, язык врагу укроти, хорошо сохрани перед братией сей, яко благий бог и человеколюбец. Аминь".
А кто враг?
И знал ли Юрий, что, добыв себе множество друзей, он одновременно добыл врагов столько, что у него в глазах потемнеет? Что после нескольких дней радостей и торжества в Киеве ждут его пять таких тяжелых лет, в которые можно втиснуть не одну такую жизнь, какая у него была до сих пор, но и тысячи, быть может, не хватило бы?
Стычки, раздоры; бегали князья, суетились; мелкота, ничтожество, позор. Со временем историк пренебрежительно отметит, что битвы удельных междоусобиц, которые гремели в нашей истории, маловажны для разума и не богаты ни мыслью для философа, ни красотами для живописца.
А Юрий Долгая Рука вынужден был потратить всю свою жизнь в этих малозначительных стычках и раздорах, упорно пронося сквозь них главную цель и мысль; теперь же, когда осуществилось задуманное, должен был снова погружаться в то, из чего вырывался всеми силами своей души.
Изяслав позвал себе на помощь польского и чешского князей, угорского короля, посылал старого князя Вячеслава, чтобы пошел и сел в Киеве, прогнав младшего по возрасту Юрия, иначе угрожал сжечь волость Вячеслава. Добрый Вячеслав с плачем умолял Юрия: "Приди, спаси от племянника!" Долгорукий послал на запад сыновей с дружинами, а потом пошел и сам. Шесть недель стоял под Луцком, избегая кровопролития, позвал на помощь Владимирка Галицкого, вынудил Изяслава целовать крест о мире, тогда забрал с собой своего брата Вячеслава, возвратился в Киев, надеясь на мир. Но Изяслав, у которого еще и губы не обсохли после целования креста, снова собрал недовольных бояр, пошел следом за Юрием, метнулся к черным клобукам, снова начал подговаривать их хана Кунтувдия выступить вместе против Долгорукого.
Осень, зима, новая весна. Из голодного года - в голодный год, до нового хлеба еще далеко, а кормить Киев нужно. Трудно прокормить врага, но и друга так же тяжело. В Киеве шепоты, темные хождения, сговоры, что-то готовится, что-то зреет, угроза витает в воздухе, каждую ночь через ворота города проникают посланцы от Изяслава и к Изяславу, беззвучно открываются ворота боярских дворов, не затихает возня на дворе у Войтишича, из монастыря святого Феодора выходят один за другим святые да божьи монахи, спускаются на Подол, растекаются во все концы, вздыхают, проливают слезы в беднейших хижинах и землянках. Над кем льют эти слезы? Не такого князя достойны люди. Власть так же, как бог, это всегда - усилия. Но может ли иметь власть человек пустой, бездеятельный, недобычливый? Видит лишь прислужников, не видит народа своего.
– Кто же это?
– удивлялись киевляне.
– Изяслав? Тот овладевал не только властью, но и свободой, а Долгорукий - князь настоящий. Великий князь.
Все великие князья умерли. Так всегда велось. Живые не принадлежали к большим, не могли быть великими. Боги и владетели велики лишь тогда, когда мертвы. А то, что не великое, достойно презрения и изгнания.
– И тогда снова придет Изяслав, а с ним приползет в Киев сонмище бояр, замызганных и бородатых? Нам же милы суздальцы Юрия, молодые, да пригожие, да добрые, как ангелы.