Смерть саксофониста

Певзнер Керен

Суперфин потянулся к семге, а Денис откупорил бутылку сухого вина и разлил по бокалам.

– Вот для чего нужны мужчины в доме, - произнесла я, в упор глядя на Суперфина.

– Пардон?
– не понял он.

– Жалкое зрелище представляет собой женщина, борющаяся со штопором, пояснила я.
– Примерно такое же, как женщина с саксофоном. Ну, не подходит даме саксофон...

Дарья прыснула, а Суперфин недоуменно кашлянул и, подняв бокал, провозгласил:

– За знакомство!

Мы чокнулись, а Дарья снова достала фотоаппарат и оживленно

защелкала.

Беседа за столом потекла оживленнее. Первоначальная неловкость растворилась, Денис не забывал наполнять бокалы, Суперфин рассказывал смешные историйки о предвыборном марафоне, иногда сбиваясь на английский. Дарья сыпала интернетовскими терминами, гость ей отвечал, Элеонора немного размякла, с ее лица сошла тревога, и она, наконец, почувствовала себя в своей тарелке.

И только мне было не по себе. Уж я себя и ругала, и мысленно доказывала, что ищу приключений на свою голову там, где их нет. Суперфин душка, Дарья - умница, что нашла такого мужика в бескрайних сетевых просторах, Денис ведет с ним мужскую беседу. А такой проницательный человек, как мой друг, всегда заметит фальшь. И чего я себе нервы порчу?!

x x x

Прошло несколько дней. Мы возили нашего гостя по городам и весям. Он плавал пузырем в Мертвом море, осматривал Гроб Господня и Стену Плача, пил ликер, купленный в монастыре молчальников-бенедектинцев. Элеонора сопровождала его всегда, как только могла. Вообще-то сказать "мы возили" было бы неверно. Только на следующий день после торжественного ужина в честь дорогого гостя мы поехали в Иерусалим все вместе, а потом он прекрасно обходился без нас. Суперфин изъездил всю страну.

Мне все-таки удалось оторваться от него и вплотную заняться делами в конторе. С каким-то мазохистким остервенением я накинулась на кучу бумаг и принялась раскладывать их по полкам. Кое-что заносила в компьютер, что-то просто летело в корзину для бумаг, но при этом моя голова не прекращая раздумывала на тему: ну, кто же, в конце концов, убил Вольфа? Какая изощренная выдумка понадобилась, чтобы увести в могилу этого, в сущности, неплохого человека?

Физическая монотонная работа не принесла отдохновения, и я вышла на улицу в надежде, что бесцельное разглядывание витрин поможет мне придти в себя. Прошвырнуться по магазинам и купить какую-нибудь безделушку было для меня лучшей наградой за безнадежную работу уставшего мозга.

Стоя перед прилавком, заваленным всякой всячиной типа восточных четок и сандаловых прутиков для курения, я почувствовала, как кто-то схватил меня за руку.

– Вот вы мне и нужны!
– громко произнес женский голос.

Я обернулась. Передо мной, собственной персоной, стояла мадам Додельзон.

– Я вас видела на поминках, - громко сказала она и вытащила меня из кучи женщин, окружавших прилавок.

Разозленная такой бесцеремонностью, я выдернула руку и спросила одним междометьем:

– Ну?

– Как ну?
– удивилась она.
– Что они обо мне говорили, когда я ушла?

– Ничего не говорили, - ответила

я.
– Чего о вас говорить?

– Но ведь это же Веню хотели убить! Я же рассказывала...

Поняв, что мне не отвертеться от кипуче-деятельной мадам, я отошла в сторону и, заметив скамейку, уселась. Венина мать примостилась рядышком.

– Меня Фира зовут, - пояснила она.

– Очень приятно, Валерия.

– Нет, ты подумай, Лерочка. Это ничего, что я тебя так называю? Ты мне в дочки годишься. Только-только сын из Москвы приехал. Только жизнь налаживаться стала, и вот оно как вышло!

– Как он себя чувствует?
– спросила я.

– Спасибо, немного лучше. Из комы вышел, теперь весь в гипсе. Как только он играть будет?
– Фира заохала.
– Ведь для музыканта пальцы - это самое главное! Нет, нельзя ему было оттуда уезжать! И место его в ансамбле займут. Особенно этот, змея подколодная...

– Кто?
– удивилась я.
– Руководитель?

– Тот тоже хорош... Нет, я о Левке говорю.

– Каком Левке?
– не поняла я. Мамаша с ее бессвязной речью действовала мне на нервы. Просто атавистические остатки такта на давали мне возможности встать и преспокойно уйти.

– Он там в Москве в каком-то третьеразрядном кабаке пел, на Тверской. Да еще своей смазливой физиономией жигуленком подрабатывал.

– Извозом что ли?

– Да не извозом! С бабами за деньги! Жиголо! А то и с мужиками... А Венечка мой как это увидел, он тогда уже в Израиль собирался, и сказал ему, непутевому: "Левка, ты же еврей! Охота тебе тут мараться! Поехали со мной, у тебя талант!" Если бы не мой сын, он бы или запил, или СПИД какой-нибудь бы подцепил, - торжественно заключила Фира.

Будто СПИД бывает еще какой-то, кроме одного.

– И сейчас Лева резко изменил свою судьбу, верно?
– немного ерничая, спросила я.
– Там он в кабаке пел, а здесь - в оперном театре.

– Ничего ты не понимаешь, глупая! Мой сын этого Ковалло от больших неприятностей спас. Быть Левке или в тюрьме, или на том свете, если бы не Веня. А ему хоть бы хны!.. И вообще, заговорилась я тут с тобой, - вставая и выравнивая складку на платье, проговорила Венина мать.
– Мне к сыну пора, в больницу, а я лясы точу.

Будто я ее за руки хватала!

– Так поможешь? Похлопочешь, чтобы убийц этих проклятых нашли? А я в долгу не останусь.

Тут мне в голову пришла неожиданная идея:

– Чтобы хлопотать, нужно больше знать. Как вы сейчас добираться будете?

– На автобусе. Полтора часа до больницы.

– Я вас отвезу, - решила я.
– На машине гораздо быстрее. Но я задам Вене несколько вопросов. Идет?

– Ладно, - согласилась она.

До больницы "Сорока" мы доехали за сорок минут. Вениамин Додельзон лежал в хирургическом отделении. Но в палате его не оказалось. Мы нашли загипсованного саксофониста в больничном садике. Он сидел в тени раскидистой пальмы и, словно Архимед, водил прутиком по песку.