Смерть мелким шрифтом
Шрифт:
Ивакин не был завистливым человеком, но эти вишневые панели потрясли его, слишком уж они далеко ушли от обоев в его коридоре, которые, как назло, имитировали вишню. «Неужели этот известный человек рожден настолько отличающимся от меня, насколько отличаются мои стены от его?» — так впервые в жизни подумал Ивакин. Как и все, он многое знал об этом человеке: знал, что тот когда-то был карточным шулером и чуть не сел, что потом на него было несколько покушений, но все неудачные, что его особенностью считалась масштабность планов и дерзость их воплощения. Ничем подобным Ивакин похвастаться
Классовый подход дал о себе знать, когда сын устроился компьютерщиком в банк. Разговаривая с ним по вечерам, Ивакин порой ловил себя на мысли, что все работники банка — преступники. Они наживались на каких-то векселях, получая неслыханные прибыли, которые оплачивало государство, они как-то спекулировали на кредитах, как-то отмывали деньги за счет налогов, которые государство великодушно списывало, хотя как раз этому государству не хватало денег на повышение зарплаты милиционерам.
«Ты поменьше отцу рассказывай. Видишь ведь, он переживает», — шепотом сказала жена сыну в коридоре. Почему-то эти подслушанные слова не разозлили Ивакина, а рассмешили. Все опять встало на свои места. Мир снова стал делиться на жуликов и честных людей, и то, что кого-то еще не посадили, было всего лишь издержками производства.
Конечно, молодые, да хоть тот же сын, были лучше воспитаны для обмана. Их-то как раз и убеждали все эти рассуждения о более талантливых, более склонных к риску, более образованных — заслуживающих своих денег. Убеждали потому, что давали некий шанс, которого у стариков уже не оставалось. Ивакин видел: большинство его молодых коллег заражены этой надеждой.
В ней было много позитивного, но было и много лжи, хотя бы уже потому, что теперь перестали называть обманщиков обманщиками, воров ворами. Теперь всегда надо было добавлять: «Что ж, такие времена».
В общем, Ивакин не очень любил молодых своих сотрудников. Как и в любом другом учреждении, у них тоже знали, кто замечен, а кто честный, к некоторым прилепилась слава абсолютно неподкупных (этой славой особенно дорожили те, кто сознательно строил большую карьеру), однако Ивакин подозрительно относился ко всем молодым, выбравшим работу в милиции. Так что неведомого парня, ушедшего «туда, где платят» и якобы предсказавшего убийство, — его, кстати, звали Мишей, — Ивакин заранее одобрил: молодец, не лентяй. Для молодых работы в Москве — завались! Чего в пресс-службе штаны протирать?
Бывший сотрудник пресс-службы Миша, однако, с Ивакиным не связался. Ивакин подождал пару дней, даже позвонил Прохорову — тот, как назло, слег с ангиной. Поднимать шум вокруг непонятной и невыясненной истории Ивакину не хотелось: Владимир Александрович уже дохаживал последние дни и знал, что, хоть его и ценят, и на заслуженный отдых бы не отправили, если бы он сам не решился, но молодые сотрудники посмеиваются над его манерами, его романтизмом, его пристрастием к детективным романам, его желанием в банальных и совсем не литературных преступлениях найти хоть немного от Честертона.
Для успокоения совести Ивакин его полистал — и пожал плечами: убийцы были фактически известны. Обычная «разборка», хотя для нынешних времен и дерзкая. Ивакин с неудовольствием отметил, что убитый директор рынка в прошлом был видной шишкой в партии, тогда еще единственной. Но политика тут ни при чем. Какая там политика, на рынке…
Машину директора обстреляли, зажав в тоннеле. Охранник успел открыть по нападавшим огонь, и, видимо, ранил одного из них. Час спустя «форд» киллеров, основательно обгоревший, нашли в парке неподалеку, а в нем — пистолеты и труп того, подстреленного. Экспертиза показала, что товарищи его добили.
Личность убитого киллера быстро установили, затем так же оперативно вычислили его возможных подельников — правда, пока они находились в бегах. Прилагались даже не фотороботы — вполне приличные фотографии, а к одной еще и отпечатки пальцев. И полное досье на всех. Что-то царапнуло Ивакина, когда он листал увесистый том, он даже замер, уставившись в стену, но возраст есть возраст, правы молодые следователи… Надо экономить силы.
Спустя две недели Прохоров объявился на Петровке. Похудевший. Увидев Ивакина в коридоре, он хлопнул себя по лбу.
— Только сейчас понял, зачем ты мне названивал! — весело крикнул он, еще немного сипя.
— Мама передала? Ты извини, что не зашел, она сказала, что тебя выписывают… А что вообще за намеки? Зачем это я названивал, по-твоему?
— Помучил я тебя? Эх ты, Штирлиц! Посмотрел дело?
— Во-первых, я звонил, чтобы узнать о твоем здоровье…
— Ой! — ласково сказал Прохоров.
— Не ойкай! Во-вторых, дело я посмотрел. Ничего особенного. Оно, считай, раскрыто.
— А другое? С бабой убитой?
— Да ты ж мне ничего толком и не объяснил. Я даже не знаю, о чем речь. А парень твой не позвонил.
— Давай пари на тысячу рублей: все это ерунда и недоразумение? Ага! Боишься? Жалко тысячи?
— Тысячи, конечно, жалко. И тебя жалко. Ты ведь деньги на пиво пустишь, а у тебя и так живот вон какой. Но все-таки. Сказал «а», скажи и «б». Не могу я, Прохоров, когда что-то до конца не выяснил.
— Да и я не могу. По болезнь подкосила. Представляешь — две недели с ангиной провалялся! Даже в больницу загремел. В пасти такой нарывище был, ого-го! Вся задница исколота. Нет, слушай, летом попасть в больницу — и не с дизентерией, а с горлом! Обидно, да? — сказал он с кавказским акцентом.
— Мороженым злоупотребляешь? — улыбнулся Ивакин, возясь с замком.
— Не-а, за «Спартак» болею! Горло на крике посадил.
— Ну так почему твой знакомый-то не позвонил? — Ивакин проговорил это уже войдя в кабинет.
— Понятия не имею! Сейчас сам ему позвоню! — пообещал Прохоров и повернулся вокруг своей оси.
Через полчаса он влетел в кабинет к Ивакину с совершенно другим выражением лица — глаза у него были круглые и восторженные.
— Владимир Александрович! — торжественно произнес он. — А девчонку-то убили!