Смерть императора
Шрифт:
Почти сразу Приска отрезали от своих. С двумя легионерами Шестого легиона (Канес и Проб конечно же, они понимали своего командира с полуслова и только потому смогли уцелеть, что он пробился во второй квартал). Здесь за их спинами стали разбиваться кувшины с вонючей жидкостью, а следом встала стена огня. В углубившихся в город римлян хатрийский огонь не метали. Опасались, видимо, – предположил Приск, – что пожар прорвется внутрь города. То, что их сжигать не будут, еще не означало, что внутри вражеского города трибуну с легионерами удастся
Первым желанием было ринуться назад – к своим. Но прорваться сквозь стену огня мимо сгрудившихся на крышах защитников, скорее всего, не удастся – это Приск понял сразу. Ну что ж… он, человек, убивший Илкауда, оказался на улицах Хатры в западне. Если его узнают – ему конец.
– Нас прикончат… – пробормотал Приск, оглядываясь.
– Двинем по улицам и сбоку к пролому… – предложил Канес.
– Не пробиться… – покачал головой Приск.
– Обольемся водой из фонтана, – снова подал мысль Канес – что ни говори, предприимчивый парень.
– Нет, не водой!
Тут же явилась одна мысль. Помнится, Филон говорил…
– Сюда! – Трибун ворвался в первый попавшийся двор. Здесь никого не было, кроме двух женщин и малышей. Женщины тут же завизжали и кинулись в дом. Но ни Приску, ни легионерам не было до них дела. – Хватайте одеяла, посыпайте их землей и песком.
– Может, все же водой? – предложил Проб, сообразив, что хочет сделать трибун.
– Ни в коем случае. Земля. Песок. Только они тушат нафту. От воды она загорается еще сильнее. Ткани! Скорее! Тоже обсыпать землей и наматывать на ноги.
Через несколько мгновений они, накинув на головы одеяла, выскочили на улицу и ринулись назад в пламя. К счастью, оно уже стало спадать, смрадный чад поднимался над пляшущими там и сям огнями. Хуже всего, что проклятый хатрийский огонь умудрялся прилепиться даже к обсыпанной песком ткани. Приск обо что-то споткнулся – захрустело под башмаком… он не сразу понял, что это человеческая рука. Черная и обугленная.
И все же Приску и его легионерам удалось вернуться к пролому, к своим. Вырвавшись из огня, трибун увидел, что впереди легионеры отступают, прикрываясь щитами, – впрочем, многие побросали пылающие щиты, облитые горящим составом. Но этим несчастливцам не повезло спастись – их добили стрелами лучники с крыш.
Центурион, пытавшийся – именно пытавшийся – руководить этим отступлением, что-то крикнул трибуну.
Приск скорее угадал, чем понял, что центурион кричал: «Отступаем».
Трибун отходил последним вместе с крошечным отрядом, которому довелось уцелеть. Но, даже когда они очутились за стеной, их все равно продолжали обстреливать. Стрелой с головы Приска сбило шлем. Он поднял его на бегу и только тут осознал, что весь отряд попросту примитивно драпает. Ион вместе с ними.
На счастье, сразу несколько десятков римских катапульт открыли огонь по хатрийцам на стенах и на время заставили тех укрыться за зубцами и специальными кожаными навесами. Так что больше потерь не было.
Вырвавшись
Трибун остановился перед караульными. Его шатало.
«А ведь он может меня взять и убить… он же злой, как Орк… Ну и ладно… мне все равно. Пусть убивает. Я должен сказать…»
Траян жестом приказал гвардейцу Приска пропустить.
Трибун вошел, остановился перед императором. Поднял руку:
– Наилучший принцепс, укрепления этого города таковы, что наша армия его взять не сможет…
Только сейчас он увидел стоящего чуть справа в глубине императорской палатки Афрания Декстра. Центурион фрументариев смотрел на Приска, окаменев. Будто увидел горгону Медузу.
– Мы просто зря положим под стенами людей. Они добыли тебе победу под Ктесифоном, а ты отправляешь их на смерть лишь для того, чтобы обратить в пыль этот непокорный город. Мы сможем с ними договориться… можем. Потом. Но не сейчас. Сейчас – нет. Сейчас мы в заднице.
Сказав это, трибун повернулся и вышел. И опять он ощутил ту прежнюю ледяную тишину за спиной. Хотя лагерь вокруг шумел – отдавали приказы центурионы, ржали лошади, ругались водоносы, но весь этот шум не мог поглотить ледяное молчание императора.
«Вот же лысая задница… а ведь я мог бы быть неплохим легатом. Даже отличным легатом… Но я должен был это сказать… Должен…»
Приск, измотанный и едва держащийся на ногах, добрался наконец до своей палатки.
– Пить… – первым делом воскликнул он и попытался повесить на столб, подпиравший палатку, шлем. Но пальцы почему-то не слушались. Измятый шлем покатился по земле.
Менений, выполнявший при трибуне теперь роль денщика, подал ему бокал.
Приск сделал глоток, сморщился и выплюнул:
– Что ты мне дал?
– Воду.
– Она же горькая! Будто морская…
– Другой нет.
– Надо уходить отсюда… – вмешался в разговор Кука. – Я только что то же самое сказал императору…
– Он спросил у тебя совета?
– Ну да… когда я выставлял караул.
– И как он это воспринял?
– Без восторга…
Кука протянул Приску бурдюк с вином:
– Все, что есть, приятель, извини…
Трибун сделал пару глотков.
– Раны тоже полей вином, – посоветовал Кука.
– Раны?
Приск поглядел на руки и увидел, что на коже вздуваются волдыри. Менений помог ему снять браслет – кожа отошла от руки полосами вместе с металлом. Приск до того мгновения не чувствовал боли, а тут руки вспыхнули огнем.
– Вином не надо, – заявил Менений. – У нас от ожогов пользовали мазь на оливковом масле, и у меня она с собой.
Он достал глиняную баночку, снял крышку и принялся осторожно накладывать жирный густой состав на обожженные места. Обмазал и лицо – нос и щеки.