Смерть Банни Манро
Шрифт:
Банни-младший чувствует удушливый жар, исходящий от тела Реки, и, кажется, он даже слышит, как под кожей и плотью у нее перекатываются кости. Мальчику делается от этого нехорошо. — Сначала она встретит святого Петра, а святой Петр — это такой красивый мудрый старик с большой белой бородой, страж райских ворот, и, когда он увидит твою мамочку, он достанет большой золотой ключ и откроет ей дверь…
Кровать под Банни-младшим вдруг куда-то проваливается, над ним смыкается новая темнота, и кажется, он слышит, как в дверях появилась мама и спрашивает: “Что это за женщина сидит рядом с тобой на кровати?”
Банни-младший на этот вопрос только пожал бы плечами: “Не
И тогда мама сказала бы: “Ну что ж, может, тогда попросим ее уйти?”
И он бы ответил: “Да, мам, ты права”.
Банни-младший улыбается, чувствует на губах соль собственной крови и через некоторое время засыпает.
Глава 11
Река входит в кухню и видит, что Банни стоит посреди комнаты с коробкой шокопопсов в руках и раскачивается из стороны в сторону. Его рубашка расстегнута, и он с ужасом смотрит в окно на зернистый утренний свет. Где-то у соседей коротко тявкает собака, и у него над головой раздается тревожный звук передвигаемой мебели.
— Уснул. Такой сладкий малыш. И так любит своего папочку.
Банни оборачивается к ней, потом с изумлением переводит взгляд на коробку хлопьев, которую держит в руке, — можно подумать, будто он никогда раньше ее не видел. Он ставит ее на стол.
— А где все? — спрашивает Банни, и голос его раздается откуда-то издалека, как будто бы из той комнаты, где тявкнула собака.
Река смотрит на магнитные буквы на дверце холодильника и говорит:
— Все ушли. Просили попрощаться с тобой за них.
— А Пудель?
— Его потащили на руках.
— Наш Пу верен себе, — слабо произносит Банни.
— Это ты написал? — спрашивает Река, указывая на грубое слово из разноцветных букв на холодильнике.
— Наверное, это сделала моя жена. Река поворачивается к Банни спиной, и он замечает у нее под коленом синюю варикозную вену, похожую на язык рептилии. Река берет желтую пластмассовую “У” и приделывает ее к слову. Теперь на холодильнике написано “отсосу”. Она поворачивается к Банни, распущенные волосы закрывают половину лица, большие круглые груди медленно движутся вверхвниз. Банни наклоняется вперед и внимательно изучает буквы на холодильнике, он то наклоняется ближе, то отодвигается, но навести фокус на буквы никак не удается. Фраза искривляется и размазывается у него перед глазами, и Банни кажется, что это какой-то букварь не то из Аравии, не то с Марса, не то откуда-то там еще.
— Что? — спрашивает он, так и не разобравшись в написанном. Потом он выпрямляется, раскидывает руки в стороны, воздух в кухне разбивается на цветные стеклышки, как в калейдоскопе, и Банни хватает его ртом, как рыба.
— Что? — повторяет он вопрос, но на этот раз уже риторически. Река, словно зомби, вытягивает руки перед собой и скользит в сторону Банни. Можно подумать, будто она едет на движущемся тротуаре, не предпринимая никаких видимых усилий для ходьбы. — Ах ты, бедняга, — выдыхает она с бьющим через край чувством. И, прежде чем Банни успевает сказать “Что?” в третий раз, Река обхватывает его шею длинными атлетическими руками, притягивает его к себе, и он совершенно искренне рыдает на ее вздымающейся искусственной груди невероятных размеров.
Банни без сил распростерт на диване. Он раздет догола, и одежда разбросана маленькими печальными кучками по всему полу в гостиной. Река, тоже голая, забирается на него и с огромным рвением выполняет поршневые движения на его безответном теле. Внушительный член Банни сохраняет некоторую степень
— Ого, — восхищается Банни голосом из далекого космоса.
— Пилатес, — поясняет Река.
— Чего? — кряхтит Банни.
— Сжатия промежности, — говорит Река и снова сокращает тазовую диафрагму. Пульт пристроился под левой половиной задницы Банни, и, когда он перекатывается на левую сторону, телевизор включается. Голова Банни скатывается с края дивана, и он видит (вверх ногами) запись, сделанную камерой видеонаблюдения: Рогатый Убийца с трезубцем терроризирует покупателей в супермаркете “Tesco” в Бирмингеме. Лента плохих новостей, бегущая по нижней части экрана, сообщает Банни, что парень снова дал о себе знать. Чуть раньше в тот же день он вошел в общежитие на Бордсли-Грин и заколол садовыми вилами двух спящих молодых медсестер. В центральных графствах паника. Полиция попрежнему в недоумении.
— Это только начало, — бормочет Банни, и в его перевернутых глазах мигает отражение телеэкрана. — И он движется в нашу сторону. Река, однако, так увлечена своим альтруистическим порывом, что ничего не слышит. Банни поднимает голову, смотрит на нее и видит, что лицо Реки выглядит как-то по-другому: губы гордо и самовлюбленно надулись, и она продолжает двигаться в ритме, который в утреннем отрезвляющем свете назовет не более чем трахом сострадания.
— Ах, — говорит она, решительно опуская вниз пуленепробиваемую щелку.
— Ты, — говорит она, и поршень взлетает ввысь.
— Бедный, — (вниз)
— Бедный, — (чпок)
— Банни. Банни собирается закрыть глаза, но в этот момент видит, что у окна, скрытая за розовыми гобеленовыми шторами, стоит его покойная жена, Либби. Она одета в оранжевую ночнушку и машет ему рукой. Банни, дрожа от ужаса, издает слабый возглас раненого зверя, открывает рот и с шипением выпускает из него воздух, как будто бы это душа выходит из его тела, а потом лихорадочно пытается стряхнуть с себя Реку, отчего та немедленно кончает. Банни, зажатый в тиски ее сотрясаемых оргазмом ляжек, зажмуривается. Река кричит и впивается ногтями ему в грудь. Банни снова открывает глаза, обводит комнату диким взглядом, но Либби уже нет.
— Здесь была моя жена, — говорит он Реке или кому-то еще. — Она на нас смотрела.
— Правда? — спрашивает Река, снимая себя с кола. — Надо бы тебе с кем-нибудь об этом поговорить. Я знаю одного типа в Кемп-Тауне, можешь сходить к нему. Банни тыкает пальцем в полоску новостей на экране телевизора.
— И он движется в нашу сторону!
— Да что ты, — без особого интереса отзывается Река. — Слушай, мне пора идти. Она подставляет идеальные круги своей задницы, сочащейся всевозможными влагами, под лучи утреннего света и ищет под диваном канареечные трусики.