Слушая Брамса

Чарнас Сьюзи Макки

Вот еще один кондрианин, лысый и для ящерицы довольно грузный, пробирается вдоль ряда на свое место. Так и есть, навис рядом с Зеленым Шерстяным Платьем и явно намеревается сесть. Она остановила его, представила самцов друг другу. Вот он, вне всякого сомнения, Миша Два Ястреба собственной персоной.

– Акондитичилка, — назвались вы с легким поклоном. — Герберт.

Вы двое пожали друг другу руки над коленями Зеленого Шерстяного Платья. И пустились в светскую болтовню.

И я внезапно ощутил ваши голоса как музыку. Вы, доктор,

с вашим чистым высоким тенором, играли первую скрипку. Доктор Два Ястреба звучал заметно ниже и годился на роль виолончели. Зеленое Шерстяное Платье, погруженная в тенета своих потаенных мыслей, была, разумеется, второй скрипкой. Ну а я тайно готовился к выступлению в роли коварного альта.

Если бы наваждение не прекратилось, я, наверное, разрядил бы револьвер в ту же секунду — сначала пустив пулю в вас, потом в себя. И я стал вслушиваться не в голоса, а в слова. Я цеплялся за слова ради самоконтроля.

– Прекрасная пьеса — Гайдн, — изрекли вы. — Я когда-то играл ее. Конечно, не на таком уровне. Но все же я состоял в любительском камерном кружке!

Вот уж достойно вас, вороватых змей, скопировать еще и склонность наших земных врачей к музыкальным хобби! Вы сочли должным объяснить, отчего прекратили играть — какая-то вялая, но калечащая кондрианская костная хворь. Еще бы — вашим ли коготкам ящериц управляться со смычками и струнами! На чем вы, собственно, пробовали играть? Название инструмента я прослушал, зато усвоил, что вы не играете уже лет шесть-семь. Немудрено, что вы непрестанно дергались и шевелили пальцами, припоминая движения.

Ящерица в бархатном костюме протиснулась передо мной, ухитрившись отдавить мне сразу обе ноги. Мы обменялись неискренними извинениями, она полезла дальше мимо вас и ваших спутников. Все возвращались по своим креслам, мой звездный момент приближался. Все места в моем ряду уже были заняты, я откинулся на спинку и сделал вид, что просматриваю программку.

А вы продолжали говорить, по-прежнему ясным голосом, но с примесью грусти:

– Мне выпал ужасный год. Месяц назад умер мой единственный внук. Ему едва исполнилось пятнадцать…

Ваш голос больше не казался музыкой. Это был просто голос, да еще в том самом тоне, какой прорезался у меня и товарищей по команде после пробуждения, когда мы оказались наконец способны сказать вслух: «Ну что ж, все кончено, все вдребезги — мужчины и женщины, киты и букашки распались в пыль, а мы проспали…» Такой тон — хуже крика: настоящий острый крик пересох в горле, но вы не в силах не говорить о том, что его вызвало, ведь в душе он продолжается все громче…

Я уткнулся взглядом в программку. Могли ли вы в самом деле обращаться в таком тоне к двум полузнакомым, встреченным на концерте? Те-то двое, разумеется, издавали междометия ужаса и сочувствия.

– Рак, — сказали вы, имея в виду, конечно, не земной, а кондрианский рак. Потом вы перегнулись через Зеленое Шерстяное Платье к доктору Два Ястреба. — Это было ужасно.

Началось на правой ноге, и никакие медикаменты не помогали. И три операции тоже не помогли…

Я исподтишка бросил взгляд в вашу сторону: мне было интересно, какую гримасу скорчит ваше притворно-человеческое лицо для выражения ваших горестей. Но вы наклонились к коллеге-врачу, оставив мне на обозрение лишь узкие ящеричьи плечи.

Музыканты за сценой настраивали инструменты. Револьвер оттягивал мне карман, как крейсер. Под меркнущими огнями зала я видел доктора Два Ястреба — его лицо полнилось искренним сочувствием. Удивительно, подумалось мне, как они умудряются воспроизводить выражения, столь похожие на наши, при совершенно иной мускулатуре и с иным строением кожи…

– И все-таки дело теперь движется лучше, чем поначалу, — отозвался доктор Два Ястреба. (Я вспомнил младенцев Сью Энн Бимиш и смерть Уолтер Дрейк). — Раньше ведь просто ничего не умели, кроме как резать и резать, ампутировать и ампутировать. Был у меня молодой пациент, ему отняли целое бедро. От отчаяния. Делались вещи и похуже — тоже от отчаяния…

Вокруг нас публика устраивалась в креслах, нашептывая что-то друг другу, шурша программками. Очевидно, подслушивал я один, и то против воли. К тому же скоро это испытание подойдет к концу.

Публика успокоилась, и вот они вышли — Росс первая, Чендлер второй (в каком порядке выходили кондриане, не играло никакой роли). Росс первая — это хорошо: на красном платье кровь будет незаметна, никто сразу не поймет, что произошло, и у меня хватит времени еще и на Чендлера. Внимание! Час настал…

А вы продолжали все тем же неумолимо тихим печальным голосом:

– Он потерял большую часть кожи, а жидкости в нем оставалось так мало, что ее не удавалось сцедить. Я думаю, все это была сплошная ошибка. Не следовало так жестоко бороться за него, надо было дать ему спокойно умереть…

– Но мы не имеем права сдаваться! — воскликнул доктор Два Ястреба, перекрыв голосом приветственные аплодисменты в адрес музыкантов. — Врач обязан делать хоть что-нибудь!..

И вы не ответили, доктор Акондитичилка, вы только вздохнули. Мягкий округлый выдох уложился как раз в паузу перед тем, как грянула музыка. Затем вы откинулись поглубже, послали коллеге пристальный взгляд и сказали тихо (и в то же время так ясно, что каждое слово до сих пор звучит у меня в ушах — каждое отчетливее и ниже предыдущего):

– Давайте слушать Брамса…

Едва первые ноты упали в зал, вы утонули в глубине кресла еще глубже. Спустя миг я сумел расслабить руку, сжимавшую револьвер, а потом вынул ее из кармана. Мы сидели в полутьме вместе, у нас в глазах стояли слезы, слишком едкие, чтобы пролиться, и мы слушали.

Перевел с английского

Олег БИТОВ