Слушатель
Шрифт:
О да, — поклялся он себе, глядя на улыбки детей (хотя ему казалось, что они не улыбались, а, скорее, ухмылялись, потому что для этих привилегированных поганцев от него пахло вонью гниющего персика немытого рабочего класса), — каждый в этой проклятой комнате заплатит.
— Нилла, — мягко сказал он, со всеми этими мыслями, мечущимися в его голове, словно львы в клетках. — Это ведь сокращенное имя, не так ли?
— Хочешь сама рассказать ему, милая? — спросила Джейн.
Девочка, возможно, и шептала за пределами комнаты, но сейчас она перестала
— До того, как я родилась, маму очень сильно тянуло к ванильным печеньям. И… ей нравилось макать их в соус со жгучим перцем.
— Вот почему она так чертовски много значит для меня, — подхватил Джек-младший. — Слишком много… — он замолчал, потому что его сестра дала ему подзатыльник, и он с ненавистью взглянул на нее.
— Эй! — резко крикнул Ладенмер. — Прекрати сейчас же! — он улыбнулся Партлоу и пожал плечами. — У них были слишком долгие каникулы и слишком мало занятий. Но они вернутся в школу в понедельник, так что через четыре дня здесь все немного изменится.
Готов поспорить, — подумал Партлоу, и когда снова посмотрел на детей, то увидел их с зашитыми глазами и зелеными языками, свисающими изо ртов. Внезапно ему в голову пришла потрясающая мысль, и это в своей простоте и обворожительности она почти лишила его дыхания. Ему показалось, что он слышит, как поворачивается Колесо Фортуны, но, может быть, это был просто цикличный звук вентилятора. Партлоу спросил:
— Они ходят в одну школу?
— Да. В школу Харрингтона.
Партлоу кивнул. Еще один взгляд на детей — и их лица стали гниющим мясом, покрытым ползающими мухами.
— Как далеко отсюда эта школа?
Ладенмер не спешил с ответом.
— Около трех миль, плюс-минус, — магнат понял, к чему клонит «детектив из Шривпорта». Он сделал глоток холодного чая и рявкнул: — Прекрати! — когда Джек-младший молниеносно выбросил руку и толкнул сестру.
Вошел темнокожий дворецкий и объявил, что ужин подан. Партлоу наблюдал, как дети бегут и подпрыгивают от бьющей через край энергии детства по дороге в столовую.
«Вернись с добычей», — напутствовала Джинджер во время разговора с Партлоу.
И он подумал: Сделано.
13
— Меня зовут Дуэйн. А тебя?
— Кертис.
— Ты — мой ангел или мой демон?
— Я просто мальчик. И все.
— Мальчик? Белый мальчик или ниггер?
— Я темнокожий.
— Вот это да! Я говорю со своим ангелом-ниггером. А сколько тебе лет?
— Одиннадцать.
— А мне шестьсот шестьдесят шесть. Они не приносят мне мои письма. Я получаю письма, но они их сжигают. Я видел, как они это делают. Пахло дымом, и я знаю, что это было реально. Эй, мне надо выбраться отсюда! Ты слушаешь?
— Да.
— Сейчас я в аду. Они сжигают мои письма на кукурузном поле.
— Я в Новом Орлеане. Ты в Луизиане?
— Ты кажешься очень слабым, я теперь с трудом слышу тебя.
— Я спросил: ты находишься в Луизиане?
— Я прямо тут — в том месте, куда они меня притащили. Стаффорд жует табак, а я нет, меня от этого тошнит. Слушай… Кертис… ты можешь вытащить меня отсюда? Я хочу вернуться домой, а они не дают мне вернуться домой.
— Где ты?
— Ну, я же тут! Прямо тут. Я больше не буду принимать их чертовы таблетки. Майра думает, что она была таа-ааа-аакой чертовски милой! Но не существует ничего такого, чего не может исправить нож. Я должен выйти отсюда и вернуться домой, иначе кто-нибудь украдет мою собаку.
Девять лет спустя после этой ментальной беседы Кертис лежал в постели в своей комнате с зажженной лампой на прикроватном столике, освещавшей его экземпляр «Le Morte D’Arthur», который он постоянно держал под рукой, когда воспоминания о том мысленном диалоге вдруг нахлынули на него. Он слушал шум дождя, стучавшего по его окну. Вдалеке, где-то над рекой, глухо прогрохотал гром. Дождь то прекращался, то снова начинался — и так, начиная с воскресенья, с полудня. Сейчас была уже ночь вторника — примерно десять тридцать — а гром и молнии все так же продолжали наступать с запада. Грозы прогнали неумолимую жару, но оставили после себя духоту, а она была немногим лучше.
Дуэйн ответил на его приветствие, которое он отправил по приказу Леди там, на площади Конго.
Одиннадцатилетним Кертисом буквально овладела страсть к этим беседам, и он продолжал говорить со своим собеседником, постепенно выяснив, что Дуэйн лежит в психиатрической клинике где-то в Луизиане, но невозможно было точно узнать, сколько миль их разделяет.
Кертис, постепенно соединив вместе кусочки истории, понял, что больница, которую описывал Дуэйн, по сути, была тюрьмой для душевнобольных преступников. Видимо, Дуэйна держали там, потому что он совершил преступление из-за своего безумия и теперь был опасен для общества. Он регулярно говорил о Майре и ноже… и о том, как нож в его руку вложило некое темное существо, вышедшее из стены вечером после ужина.
Кертису было странно все это слушать, но зато он научился оттачивать и усиливать свое ментальное ухо и настраиваться на голос убийцы, сидящего в сумасшедшем доме. Их общение продолжалось почти год, пока у Кертиса не сложилось впечатление, что Дуэйн не только отказался от своих таблеток, но и начал проявлять жестокость по отношению к другим заключенным. Похоже, Дуэйн решил, что то «темное существо» проникло в больницу и начало переходить от человека к человеку с одной единственной целю: убить его. Вскоре Дуэйн замолчал. Возможно, кто-то действительно убил его или же врачи сделали с ним то, что уничтожило его телепатию — Кертису было не дано этого узнать. Он так и не выяснил, что это была за больница и где именно она находилась.