Слуга праха
Шрифт:
Я звал. Звал не переставая. Но они не откликаются. Я знаю, что они в мире и безопасности. Знаю, что когда-нибудь и мне позволят увидеть свет. А пока цель жизни состоит в обретении знаний и любви — именно этим я намерен заняться.
Может, кровь Грегори заставляет меня скитаться? Не имею представления. Понимаю только, что цел и невредим, и отныне служу только самому себе.
Да, я убивал, но не ради убийства, а чтобы воспрепятствовать его совершению, не ради очередного повелителя, а чтобы избавиться от него. Не ради какой-то одной идеи, а во имя многих идей. Я убивал не ради смерти как
Помни об этом, Джонатан, когда будешь писать свою повесть. Я убил Грегори Белкина. Я отнял у него жизнь.
Уготовил ли Бог мне особое предназначение? Облегчил ли Он выполнение моей задачи? Даровал ли мне видения и знаки? Был ли Мардук моим защитником и хранителем? Или он, как и все духи, встречавшиеся на моем пути, существовал лишь в мечтах страдающего от одиночества смертного, непрестанно грезящего о небесах?
Наверное, повествование мое показалось тебе сумбурным. Но пойми, это просто очередная глава бесконечной саги о не всегда разумных поступках, порожденных волей порочного человека, о поразительных успехах, мелких и в то же время далеко идущих амбициях заурядных людей, таких как я, как Грегори…
Подозреваю, нас всех можно назвать заурядными. Но помни, что я был свидетелем всего, о чем тебе рассказал. Помни, что едва отвернувшись от Божественного света, я совершил очередное убийство. Все мое повествование и вся моя жизнь с самого начала связаны со смертью.
Но и сейчас я знаю о смерти не больше любого обычного человека. Наверное, даже меньше, чем ты.
ЧАСТЬ IV
Элегия
26
Настало утро — ясное, тихое и холодное. Он приготовил мне завтрак и только тогда признался, что всю ночь не смыкал глаз. Я съел сваренную им горячую мамалыгу, мы легли рядом и уснули.
Проснувшись, я увидел его улыбающееся лицо.
— Джонатан, — сказал он, — я не оставлю тебя здесь. Ты тяжело болен и должен вернуться домой.
— Ты прав, Азриэль, — согласился я. — Но сейчас я не могу думать ни о чем, кроме твоей истории. Она полностью сохранилась на пленке?
— Да, в двух экземплярах, — со смехом подтвердил он. — Ты напишешь ее для меня, когда сможешь. Только прошу, если не захочешь делать
Мы быстро упаковали вещи и уже через час сидели в джипе. Азриэль потушил огонь в очаге и задул свечи. Поскольку я все еще мучился лихорадкой, он тепло укутал меня на заднем сиденье, чтобы я мог подремать. Магнитофонные пленки я крепко прижимал к себе.
Машина мчалась с бешеной скоростью, но я был уверен, что Азриэль не способен подвергнуть меня опасности.
Время от времени выходя из забытья, я видел перед собой густую гриву темных волос, и сидевший на водительском месте Азриэль с улыбкой поворачивался ко мне.
— Спи, Джонатан.
Как только мы свернули на дорожку к моему дому, навстречу выбежала жена. Она помогла мне выбраться из джипа, а дети — двое младших, которые еще жили с нами, — проводили меня наверх, в спальню.
Я боялся, что Азриэль сразу исчезнет и мы никогда больше не встретимся. Однако он вошел следом и как ни в чем не бывало принялся осматривать дом.
Он поцеловал в лоб мою жену и обоих детей.
— Вашего мужа нельзя было оставлять в такую ужасную бурю. Он простудился.
— Но как вам удалось найти его? — спросила жена.
— Я заметил отблески света в дымовой трубе, — ответил он. — Мы приятно побеседовали.
— Куда ты теперь направляешься? — поинтересовался я, откидываясь на подушки.
Меня накрыли двумя толстыми пледами. Жена не любила холод, поэтому дом хорошо отапливался — на мой взгляд, даже чересчур хорошо. Но в тот момент жара меня радовала.
Азриэль подошел к кровати.
— Не знаю.
— Не уходи, Азриэль, — попросил я.
Он покачал головой.
— Я должен, Джонатан. Мне нравится странствовать по свету. В путешествиях я обретаю новые знания. Мне предстоит еще многое увидеть. Сейчас, когда память вернулась, я способен впитывать информацию и понимать, что происходит. Утратив память, невозможно проникнуть в суть вещей. А без любви невозможно оценить их по достоинству.
Не беспокойся обо мне. Я вернусь в пески Ирака, к руинам Вавилона. Меня не покидает странное ощущение, что Мардук и поныне там: брошенный всеми, без почитателей, без единого святилища. Мне кажется, я сумею найти его. Впрочем, возможно, я ошибаюсь и предаюсь глупым несбыточным мечтам. Но дело в том, что все, кого я любил, мертвы. За исключением тебя.
— А как же хасиды?
— Не знаю. Может, я приду к ним. Когда-нибудь. Посмотрим, обрадуются они или отпрянут в страхе. Теперь я хочу нести людям только добро.
— Я обязан тебе жизнью. И отныне она полностью изменится, — сказал я. — Я непременно напишу твою историю. Ты ведь понимаешь, кем стал.
— Сыном Божьим? — с усмешкой откликнулся он. — Нет, не знаю. Знаю только, что Зурван не ошибся: существует лишь один Создатель. Побывав за гранью света, я сам в этом убедился, как и в том, что высоко ценятся только любовь и доброта.
Я не желаю снова отдаваться во власть гнева и ненависти. Какие бы испытания ни выпали на мою долю в странствиях по миру, этого не случится. Достаточно помнить только одно слово, и ты знаешь, какое: аль ташет. Да, не навреди. Аль ташет!