Слуга царю...
Шрифт:
— Вересова, Лажечникова, Астаева… — начал перечислять Александр, припоминая фамилии неудачливых парламентеров и загибая пальцы, но Бекбулатов тут же его перебил:
— Ха! Цицеронов ты, конечно, выбрал еще тех, Саша! Да они же двух слов не свяжут, что Вересов, что Лажечников, я уж не говорю про Астаева!
— Гурко еще был…
— Ну поздравляю — тот настоящий Исократ…
— Бреллер? — Бежецкий был изумлен недюжинными познаниями Владимира если и не в самом ораторском искусстве, то в его истории.
— Павлушка? — уточнил Бекбулатов. — Или Геннадий? Геннадий?
— Ну и кого же ты мог бы предложить вме, сто?
Штаб-ротмистр аккуратно поставил колпачок термоса на подоконник и, скромно потупившись, сбил щелчком невидимую пушинку с перемазанного бог знает чем комбинезона.
— Себя, Саша, себя… Флаг давай парламентерский, не сиди!..
Внизу, на середине Дворцовой площади, вернее, точно на полпути между Александрийским столпом и аркой Главного штаба сходились четыре человека в неразличимой отсюда форме, причем двое — по одному с каждой стороны — несли белые флаги, а двое шагали налегке.
Сойдясь, двое главных отдали друг другу честь и перешли к неспешному разговору, естественно никому не слышному.
— Кто это, кто? — заволновался Борис Лаврентьевич, приникая наконец к окулярам бинокля и яростно вращая колесико настройки, пытаясь поймать фокус. — Неужели барон Толль? Точно! Это он! Взгляните-ка, Владислав Григорьевич!..
Ольгинский невозмутимо взял из рук своего подчиненного винтовку и поднес прицел к глазам. В перекрестье были ясно видны все четверо: и мирно беседующие «главные», и курящие в сторонке «знаменосцы».
— Да, вы правы, Борис Лаврентьевич… Кстати, тот, который в камуфляже, ваш ненаглядный князь Бежецкий собственной персоной, а второй — в танкистском комбинезоне — нежданно-негаданно воскресший…
— Бежецкий?! — взревел светлейший, швыряя на пол бинокль, выстреливший во все стороны фонтаном вдребезги разбитых линз, и мертвой хваткой вцепляясь в винтовку шефа охраны. — Бежецкий!!!
Беседующие на площади офицеры, видимо о чем-то договорившись, сцепили в долгом рукопожатии руки.
— Одумайтесь, ваша светлость! Что вы делаете? — попытался остановить Челкина шеф дворцовой охраны, но было поздно…
Борис Лаврентьевич любил охотиться, и держать подобное оружие в руках ему было не впервой. Четко, словно на охоте, он вскинул винтовку на уровень глаз, поймал цель на острие указателя, выбрал указательным пальцем холостой ход спускового крючка и плавно, как в тире, придавил его…
Подарив эфемерную надежду вначале, переговоры уже на «высшем уровне» снова зашли в тупик, причем не из-за каких-то отдельных требований, любое из которых можно было обсудить, выторговать равноценную замену, компенсацию… Дело застопорилось, встало, вросло в землю, не трогаясь ни туда ни сюда, из-за нереального, нематериального понятия, для обозначения которого в иных языках и слов-то нет.
Причиной, остановившей диалог на точке замерзания, являлось такое простое и такое сложное философско-этическое понятие, как честь. Одни народы вообще никак не определяют его, приравнивая к честности и порядочности, другие — наоборот,
— Федор Георгиевич! — Бежецкий, конечно, понимал, что упрямый полковник не сдастся ни в коем случае, но не терял надежды склонить Флотский экипаж хотя бы к почетной капитуляции и был готов для этого на все уступки, но… — Неужели, вы мне не верите?
— Почему не верю? Верю. — Барон Толль, прищурясь, смотрел куда-то в сторону. — Но сдачи не будет. Ни при каких условиях.
— Вы надеетесь на подход сторонников? Его тоже не будет.
— Ну и что? Будем драться без помощников, одни.
— Неужели вам так дорог светлейший? Я же отлично помню, — тут Александр вынужденно покривил душой: помнил, естественно, не он, а близнец, в его же голову чужую память «вбили» в прошлом году вместе с другими необходимыми и не очень данными из истории, культуры и общественной жизни «потусторонней России» в горном Центре, — вашу эпиграмму в его честь, после которой у вас были серьезные неприятности.
Федор Георгиевич впервые за весь разговор взглянул прямо в глаза своему визави.
— При чем здесь «рыжий»? — спросил он, брезгливо скривившись. — Я исполняю требование присяги: защищаю жизнь и честь помазанника Божия. Причем не важно от кого: от инсургентов, от британцев, от марсиан, от черта лысого, в конце концов! А вместе с тем и свою честь. Если при этом за моим плечом оказался кто-то посторонний…
— Но ведь и я защищаю императора! Защищаю его, пребывающего в немощи, от стервятника, подминающего Россию под себя!
— Беспредметный разговор, сударь. — Барон заложил руки за спину, словно ставя точку в разговоре. — Я вообще-то шел сюда, чтобы просто взглянуть на вас. Будучи наслышан, не имел чести быть с вами знакомым лично. Теперь вот довелось. Я рад этому, Александр Павлович…
— И я тоже, — помедлив, ответил Бежецкий. — Мне хотелось бы, несмотря ни на что, пожать вам руку. Согласны?..
— Охотно. — Федор Георгиевич протянул свою руку и ответил на рукопожатие Александра. Ладонь у него была твердой, сухой и теплой — ладонь хорошего человека…
— Не против, когда все это закончится, — не отпуская руки Толля, Александр обвел подбородком панораму Дворцовой площади, замершие на ней танки, обложенное мешками с песком подножие Александрийской колонны, слепые окна дворца и Главного штаба, за каждым из которых могла скрываться огневая точка, — встретиться где-нибудь на нейтральной территории?
— Отчего же? — улыбнулся барон. — Буду рад. Если удастся…
В этот момент Бекбулатов, только что мирно беседовавший со «знаменосцем» от флотских, насторожился, будто охотничья собака, услышавшая шорох утиных крыльев, швырнул на брусчатку свой флаг и, одним прыжком покрыв пятиметровое расстояние, очутился перед офицерами, раскинув руки. Локтем одной руки он пребольно врезал Бежецкому под дых, сбив его с ног, а другой толкнул в грудь Толля.