Слой 3
Шрифт:
Наконец перешли к обсуждению. Больше всех говорила мадам Распопова, и говорила по делу, Кротов отдал ей должное: ситуацией вредная тетка владела основательно. Эмоциональнее прочих выступал депутат Иванов, помянул страдающих детей, своих и не своих, и призвал покончить с разбазариванием. Федоров кивал с понимающим видом. В углу думская стенографистка порхала рукой над блокнотом. Кротов уже утратил к разговору остатки интереса, когда Соляник предложил закончить прения и вынести оценку. Кротов глянул на часы – восемнадцать двадцать,
– Предлагаю признать работу городской администрации по исполнению бюджета за первое полугодие текущего года неудовлетворительной.
Кротов ушам своим не поверил и недоумевающе посмотрел сначала на Федорова, потом на Соляника. Заместитель мэра сидел, поджав губы, а председатель гордумы, выдержав давление кротовского взгляда, предложил высказываться дальше. Других предложений не прозвучало, и Соляник с решимостью в гладком лице комсомольца внес предложение голосовать.
«Бунт на корабле», – подумал Кротов и сказал:
– Прошу прощения!
Мадам хихикнула по-бабьи, а многодетный Иванов сказал презрительно:
– Вы-то тут при чем? Вы у нас без году неделя. Вас никто не обвиняет.
И только тут до Кротова дошло, как эти люди истолковали его фразу. Он едва не рассмеялся и заговорил подчеркнуто официальным тоном:
Я попросил прощения за то, что вмешиваюсь. В ходе обсуждения никто не обратился ко мне с прямым вопросом и не предоставил мне возможности изложить собственную точку зрения на обозначенный вопрос. В таком случае позвольте спросить: для чего именно я был приглашен на заседание уважаемой комиссии?
– В отсутствие мэра вы исполняете его обязанности, холодно проговорил Соляник.
– Тогда позвольте еще вопрос: почему столь важную тему вы обсуждаете в отсутствие главы городской администрации?
– Мы работаем по плану, – сказала Распопова голосом школьной учительницы. – По понедельникам, раз в две недели. Виктор Александрович был соответственно осведомлен.
– Последний вопрос, – Кротов посмотрел в сторону Соляника. – Уважаемый председатель! Можете ли вы пояснить мне, каковые последствия в соответствии с уставом города будет иметь ваше решение для городской администрации?
– Что вы имеете в виду? – спросил Соляник.
– Мэр должен подать в отставку, вынести вопрос на общегородской референдум, распустить Думу, назначить новые выборы?
– Ничего подобного в уставе не предусмотрено. С юридической точки зрения наше решение прямых последствий не влечет. Оно лишь информирует администрацию и общественность города о той оценке, которую депутаты от имени своих избирателей выносят деятельности исполнительной власти и ее главы.
– Красиво сказано, – произнес Кротов, и у Соляника дернулась щека. – В таком случае позвольте и мне в свою очередь проинформировать уважаемых членов комиссии, что принятое сегодня так называемое решение не будет иметь ни прямых, ни прочих последствий
– Это хамство, – сказала Распопова.
– Ну почему же! – удивился Кротов. – Я всего лишь воспользовался терминами, любезно приведенными мне глубокоуважаемым председателем... Послушай, Соляник, сказал он своим обычным голосом, – ведь ты же нормальный мужик, зачем весь этот цирк понадобился?
– Попридержите язык, Сергей Витальевич, – процедил Соляник, багровея. – Вы не на воровской сходке присутствуете.
– Вот это правильно, – подал голос пенсионер в медалях, и Кротов еще раз выругал себя за то, что плохо знает здешних депутатов. – Таких на место надо ставить, и сразу.
– Позвольте откланяться. – Кротов вышел из зала заседаний, проигнорировав рванувшегося к нему Федорова, и застучал каблуками по лестнице – вниз, отсюда, на воздух, на волю. В дверях он налетел на Лузгина, тот едва успел увернуться и схватил Кротова за рукав.
– Ты что, Сере га?
– А, это ты, – сказал Кротов и перевел дыхание. – Москвичи приехали, ты в курсе?
– Ну.
– Хотят пообщаться с тобой. Если свободен, поехали.
– Куда, на дальнюю?
– На дальнюю.
– Слушай, Серега, а что если...
– Нет, – сказал Кротов. – Велено без баб.
– Кем это велено? – встопорщился было Лузгин, но Кротов взял его под руку и поволок к машине.
– Извини, Вовян, это я со злости.
– А что случилось?
Кротов сказал, что случилось. Лузгин замолчал и насупился, дал усадить себя в машину, шмыгал носом и покусы вал губу – еще со школы Кротов знал эту лузги некую ужимку, когда тот реактивно задумывался, – и выпалил внезапно:
– Серега, мы едем на студию!
– На какой черт? – изумился Кротов.
– По дороге объясню. Сворачивай, драйвер, сворачивай!
Они приехали на студию за десять минут до семи. Лузгин оставил Кротова в гримерной и умчался дальше, хлопал дверями и шумел в коридоре, а Кротов, жмурясь и отворачиваясь от назойливой пуховки с пудрой («Главное лоб, – бормотала гримерша, – чтоб не блестел»), думал о том, что и как он скажет в эфире и что из этого получится потом. Ничего хорошего, Слесаренко будет разъярен. Ну и черт с ним.
За спиной рывком открылась дверь, раздался взбудораженный голос Лузгина:
– Я пойду в эфир с тобой!
– Нет, – сказал Кротов. – Тебе нельзя. Ты здесь чужой.
– Тогда Лялина.
– Пусть будет Лялина.
– Я на пульте. Не дрейфь, Серега!
Хмурая девица в длинной юбке провела его через двойные двери в полутемную студию, где в центре, на высвеченном ярком пятачке пространства, стоял круглый стол с двумя креслами рядом, и в одном из них, правом, уже сидела, закинув ногу на ногу и обнажив красивое колено, телезвезда районного масштаба. «Вот болван, – успел подумать Кротов, – забыл спросить про отчество».