Слон и кенгуру
Шрифт:
— Наше происшествие никакого отношения к изгнанию бычков вилами не имеет. Мы знаем только одно — Архангел Михаил сошло к нам через кухонную трубу и надо как-то выяснить, чего Оно хочет.
— А может, она Дьявол.
— Все может быть, но только никакой Оно не Дьявол. Рано или поздно, миссис О’Каллахан, нам все равно придется предстать перед Ним, так давайте сейчас и предстанем.
— Это пускай Микки предстает. Муж он мне или не муж? Она как сошла, Микки тут же через моечную удрал, бросил жену, чтобы ее тут напополам разорвали.
— Я могу сходить, если хотите, за Микки. Но идти к Архангелу придется нам всем.
— Я к ней и на шаг не подойду, пока она не уйдет.
— Но, миссис О’Каллахан, вы же все время молитесь, платите за мессы, читаете житие Святого Антония. Вот уж не думал, что вы не обрадуетесь, увидев Архангела Михаила.
— Я не могу, мне надо духу набраться.
— И сколько это займет времени?
— Может, и всю ночь.
— Но нельзя же заставлять Архангела Михаила дожидаться вас целую ночь…
Миссис О’Каллахан разрешила ситуацию тем, что уткнулась носом в молитвенник. С минуту мистер Уайт просмотрел на нее, горестно и недоуменно, а после бочком-бочком обогнул и отправился, точно совестливая овчарка, на поиски Микки.
Последний находился на чердаке, где хранили овес. Прежде чем укрыться там, он вооружился двузубыми вилами, а услышав, как мистер Уайт поднимается по лестнице, сделал вид, будто ворошит ими овес. Стоял август, так что овса осталось всего стоуна два. Прежде, когда овес только еще привезли и его требовалось ворошить, Микки неизменно от этого занятия отлынивал. Да и выбор сенных вил для ворошения овса разумным никак не назовешь. Но таков уж был Микки.
А был он маленьким, краснолицым человеком лет шестидесяти, немного смахивавшим на первого герцога Веллингтона и немного на черепаху. На Веллингтона он походил носом, а вокруг его круглой шеи шли складки и оттого казалось, будто он способен, когда ему что-либо грозит, втягивать голову в плечи. Обладай Микки подобной способностью, он наверняка провел бы большую часть жизни со втянутой головой, поскольку на ферме боялся практически всего — быка, лошадей, пчел, даже индюков. У мистера Уайта он почти всегда пребывал на плохом счету. Частично из-за его робости, частично из-за лени, частично потому, что в физическом отношении Микки представлял собой род неандертальского идиота. Мистер Уайт неизменно обнаруживал и неизменно с гневом, что-нибудь новенькое из того, что бедный Микки делать не умеет. Будучи, предположительно, фермером, Микки не умел пахать, сеять и запрягать лошадей, однако дело было не в этих довольно сложных вещах. То, что гневило мистера Уайта, казалось ему попросту невероятным. К примеру, Микки не умел заводить собственные часы, не умел, глядя на них, сказать, который теперь час, не умел понять, что изображено на фотографии, поскольку держал ее обычно кверху ногами. Как-то раз, когда мистер Уайт, вознамерясь развить ум Микки, отвез его в Тару [3] , тот, указав на возвышавшийся милях в восьми шпиц замка Трим, спросил: «А что это там за человек?». Он не знал, сколько ему лет, не знал собственной фамилии: мистеру Уайту, при заполнении им для всех домашних бланков переписи населения, пришлось выяснить ее самостоятельно — по свидетельству о конфирмации. Не мог сам ни пилой воспользоваться — кого-нибудь нанимал для этого за небольшие деньги, — ни гвоздя забить. В ограде одного из его полей была калитка, которую Микки так и не научился открывать, и потому перелезал через нее, притворяясь, будто ему так больше нравится. Однажды мистер Уайт, на которого порой нападало какое-нибудь нелепое увлечение, целую зиму вязал для себя носки. Каким-то образом, увлечением этим заразился и Микки — и попросил, чтобы его научили вязать. Шесть месяцев, тратя каждый вечер по часу, мистер Уайт пытался добиться, чтобы Микки закончил хотя бы один простой ряд. Он перепробовал все — спицы и шерсть, трости и веревку, две кочерги и кусок каната. Однако у Микки сильно потели ладони, оставляя на шерсти пятна, одну из тростей он сломал, но ряда самостоятельно так и не закончил. И очень по этому поводу тужил.
3
Древняя столица Ирландии, заброшенная в VI веке.
Свою физическую бестолковость, от которой у мистера Уайта просто опускались руки, леность и нежное отношение к собственной шкуре Микки без особого успеха скрывал под личиной довольства собой, которую надевал обычно в целях самозащиты. Микки пытался уверить себя
Местные жители считали Микки О’Каллахана простачком. Что следовало считать, несмотря на перечисленные его особенности, неверным. В смысле управления фермой он был достаточно безнадежен — в том, то есть, что касается обдумывания работы, которую необходимо исполнить, — а вот по части измышления способов, позволявших от нее отвертеться, Микки был истинным гением. Что досаждало мистеру Уайту в особенности, так это вечная невозможность понять, не умеет ли Микки пахать по причинам bona fide [4] или же эта его неспособность есть лишь полезное достижение, избавлявшее Микки от необходимости что-либо делать. Вообще говоря, мистер Уайт временами думал, что неповоротливость и инфантильность Микки это бессознательно, но тщательно выстроенная линия обороны, позволяющая ему проводить жизнь в безделье.
4
Настоящим, честным (лат.).
Особенно болезненной делало эту ситуацию для мистера Уайта, — тратившего куда больше сил в стараниях усовершенствовать О’Каллаханов, чем сами они тратили в стараниях не усовершенствоваться, — то, что Микки был человеком наимилейшим. Веселым, привязчивым и добрым. Мистера Уайта он обожал и готов был на все, лишь бы не оказаться у него на дурном счету, — на все, что не подразумевало работы или опасности. Микки был добродушен, за вычетом тех случаев, когда выходил из себя, впрочем, гневался он лишь на предметы неодушевленные, потому что от живых можно и сдачу получить. Рассказывали, что как-то, прищемив палец той самой калиткой, он залился слезами и побил калитку ногой — и зашиб пальцы стопы, да так, что у него пошла носом кровь, закапавшая, смешиваясь со слезами, с кончика его нелепого клюва.
Так или иначе, Микки находился на чердаке и ворошил двузубыми вилами фунтов тридцать, примерно, зерна — с таким видом, будто дело это весьма важное и безотлагательное.
— Господи, что это вы делаете?
— Да вот, овес ворошу, — извиняющимся тоном ответил Микки. Он уже понял, что это ему не поможет.
Мистер Уайт сардонически оглядел вилы, судорожно сглотнул и сказал:
— Ну ладно, у вас на кухне стоит Архангел Михаил.
— О, Госпди!
— Да, и если вы можете покончить с этим занятием в другой раз, жена просит вас прийти и поприветствовать Оного.
— А труба не прогорела?
— По-моему, нет.
— Может, нам лучше всего, — с надеждой произнес Микки, — оставить его в покое.
— Нет, это не лучше всего. Бояться нечего. Оно не причинит нам никакого вреда.
— А вы к нему близко подходили?
— Да, дважды. Оно вполне безопасно.
Микки всегда верил мистеру Уайту на слово. И теперь его преклонению перед жильцом предстояло пройти испытание. Он бросил вилы на чердаке — их потом две недели искали — и спустился по лестнице, по которой грустно пыталась вскарабкаться Домовуха, умоляющим взглядом выискивая вверху хозяина. Однако страх так Микки и не покинул. И он обиженно осведомился:
— И зачем было слезать по трубе в такой час? Что они, в удобное время прийти не могли?
Вторую свою экспедицию мистер Уайт повел кружной дорогой — к парадному входу. По какой-то причине ему не хотелось возвращаться прежним путем, проходившим близ кухни. Они миновали населенный воробьями сенной сарай; миновали сооруженный из рифленого железа гараж, где стоял автомобиль мистера Уайта, который он в последний раз заводил лет пять назад; миновали надворную постройку, носившую название «Недов дом», кровельные желоба у нее отсутствовали, так что постройку мало-помалу разъедала сырость; миновали теплицу, возведенную мистером Уайтом, только потом обнаружившим, что летом стена ее смотрит не так чтобы очень на юг; миновали солнечные часы, на которых он же с грустью начертал девиз: