Сломленные
Шрифт:
Удавка сжимается вокруг сердца. Слишком поздно.
Я поворачиваюсь к ней лицом.
На ней всё ещё, как я догадываюсь, рабочая одежда. Чёрные брюки, незатейливые шпильки и кардиган. Розовый.
— Оливия…
Чёрт. Дерьмо. Какой скрипучий у меня голос.
Но она не замечает этого, либо не переживает, что я едва говорю. Ей, кажется, невдомёк, что у меня буквально трясутся руки от необходимости обнять её, а горло болит от нужды сказать ей «прости».
И что я люблю её.
Но из моего
Она наконец встречается со мной глазами, и у меня сердце проваливается от пустоты в них.
Ни радости, ни гнева. Даже боли нет. Её глаза пусты, и так не похожи на те выразительные зелёные глаза, что я вижу во сне каждую ночь.
— Так в чём план? — спрашивает она, передёргивая плечами и слабо улыбаясь. — Ты собирался просто переехать в квартиру по соседству, как самый жуткий из сталкеров, тайком расспрашивать про меня у соседей, а потом что?
Я не знаю.
Мне тебя не хватает.
Я люблю тебя.
Прошу, ответь мне взаимностью.
— Привет, — говорю я.
О Божечки, Лэнгдон.
У неё взлетают брови.
— Привет?
Я засовываю руки в задние карманы, чтобы удержаться и не потянуться к ней.
— Сюрприз? — произношу я вместо этого.
На сей раз она прищуривается.
Ладно, всё явно происходит не так, как я надеялся.
— Я собирался сделать какой-нибудь широкий жест, — говорю я в спешке. — Пока ещё не придумал какой. Может быть, заглянул бы к тебе в офис, чтобы спеть серенаду, хоть я и не умею петь. Думал даже нарядиться Эндрю Джексоном, но только из-за того, что Итан предложил костюм, и…
Она вскидывает руку.
— Подожди. Просто притормози и отмотай назад. Итан? Вот как ты меня нашёл?
— Мой отец знает его отца…
— Ну конечно, знает. Хреновы богачи, — бормочет она.
— …и я слышал, что ты работаешь на Мистера Прайса.
— У тебя есть мой номер! — вскрикивает она, и всякое подобие спокойствия и равнодушия Оливии исчезает. Она в бешенстве.
И её гневная тирада ещё не закончилась.
— У тебя есть номер моего телефона и адрес электронной почты, и ты уже продемонстрировал отменное мастерство в сталкеринге людей по социальным сетям! Нашёл бы меня так!
— Знаю, — отвечаю ей. — Просто я…
— Шесть недель, Пол. Прошло шесть недель с тех пор, как ты дал мне уйти из твоей жизни. Нет, вытолкнул меня из неё. Первые две недели я провела в злости и неверии, совершенно уверенная, что ты позвонишь и извинишься. Потом до меня дошло, что ты так и не позвонил, поэтому третью и четвёртую я провела в слезах. А в следующую неделю меня поглотила ярость, ведь ты предпочёл любви уединение и полное одиночество.
— А эта? — заставляю себя спросить.
Её голос чуть ломается, и я не могу сдержаться, чтобы не потянуться к ней, но она отстраняется. Это непринятие, пусть и ожидаемое, обжигает меня.
Она задирает подбородок,
И она заслуживает не труса вроде меня. Но я должен попытаться.
— Эта? — переспрашивает она вновь ставшим спокойным голосом. — На этой неделе я переступила через всё. Переступила через тебя. Не знаю, зачем ты приехал, Пол, но лучше бы ты сперва позвонил, ведь так я бы уберегла тебя от ошибки переезда в эту дыру. Между нами всё кончено, Пол. Всё.
Нет!
Паника, пронзившая меня, оказывается гораздо хуже любого испытания, через которое я проходил в Афганистане или после него. И мне известна причина. Она заключается в том, что Оливия не просто научила меня любить. Она сотворила кое-что гораздо большее. Она научила меня жить.
И я не хочу делать это без неё.
Двигаюсь вперёд, но она отступает.
— Я здесь ради тебя, — говорю ей. — Я бы поехал за тобой куда угодно.
Она издевательски смеётся.
— И тебе потребовалось столько времени, чтобы это понять?
— Да.
Мой простой ответ, похоже, застаёт её врасплох, и я давлю дальше.
— Я не горжусь собой, Оливия. Совсем не горжусь. Хотел бы я никогда не отпускать тебя? Разумеется. Хотел бы я прийти в себя раньше? Конечно. И, возможно, если бы мне понадобился всего день или два на то, чтобы прочистить голову, тогда да, я бы позвонил. Но, когда кто-то лажает так жёстко и долго, как я, он не звонит. Не пишет сообщения. Не строчит на электронную почту. Он просто едет к своей девушке и умоляет её.
Оливия делает ещё шаг назад, но я вижу перемену в её глазах. Всего одну вспышку, но она даёт мне надежду.
— Если уйдёшь, я не стану тебя винить, — тихо продолжаю я. — Но я никуда не уеду. Я останусь здесь, и тебе придётся видеть моё уродливое лицо каждый божий день. Несколько коллег моего отца готовы дать мне шанс войти в корпоративный мир. Люди кайфуют от реабилитировавшихся ветеранов и всё такое, но меня не волнует, будь это хоть из жалости. Я всё приму и докажу, что стою риска.
Она слабо качает головой, и меня омывает ещё большее отчаяние. Я оглядываю комнату, выискивая что-нибудь, чтобы показать ей, что я изменился. Мой взгляд приземляется на стакан из «Старбакса», и я указываю на него.
— Я купил кофе. Сам. В «Старбаксе» недалеко от Тайм-сквер, который, стоит упомянуть, был переполнен. Люди смотрели. Кто-то оглядывался дважды, но мне всё равно, — теперь слова в спешке сливаются. — Меня это никак не волнует, Оливия. И я знаю, что уйдёт время — не важно, недели или месяцы, — на то, чтобы доказать тебе, что я не стану больше прятаться, если кто-то не так на меня посмотрит или какой-то придурок скажет что-нибудь оскорбительное. Что бы ни случилось, я останусь здесь, потому что ты здесь.