Сломленные
Шрифт:
— Дерьмо, — ворчу себе под нос.
Я не видел отца с той ночи, когда он выбил из меня дерьмо за то, что я посмел показать своё лицо во «Френчи». И, если честно, именно из-за этого я и не опасаюсь его приезда так, как несколько месяцев назад.
Если кто и поймёт мою неспособность удовлетворить возмутительные требования Оливии насчёт походов по магазинам, посещений кинотеатров и поездок на отдых, то это будет мой папа. Ведь ему не пришлось по нраву даже то, что я показал себя скопищу
В первые недели после отъезда Оливии не проходило и дня, чтобы я не пересматривал своё решение. Кошмары больше были не о войне, но и не представляли собой клишированный калейдоскоп кадров, где я проталкиваюсь через глазеющую толпу, пока в меня тыкают пальцами и смеются в лицо.
Нет, мои сны о ней.
Плохие, безрадостные, бесконечная зима в безуспешных попытках добраться до неё.
Но самые худшие сны (те, что убивают меня) — хорошие. В них она смеётся, бежит рядом со мной своей торопливой поступью или же, распластавшись, лежит на моей постели, занимая каждый сантиметр пространства.
В такие дни я просыпаюсь с желанием поехать к ней.
На лице появляется угрюмая улыбка. Впервые за столь долго время мне кажется, будто отец едет сюда недостаточно быстро. Мне нужна хорошенькая доза реальности, прежде чем я вытворю что-нибудь, например, последую за Оливией, как в какой-то сказке со счастливым концом.
Я в последний раз целую Линди в щёку.
— На случай, если я не увижу тебя до отъезда… спасибо тебе. За то, что была здесь.
И вот она снова совсем расклеивается. Неловко поглаживает меня по щеке.
Я наблюдаю за тем, как она уходит из кухни. Уже вторая женщина за месяц, поступившая со мной так.
Я направляюсь в кабинет. Не могу поверить, что говорю это, но я буквально наблюдаю за часами, сидя за столом в ожидании приезда отца. Мне стоило спросить, как давно уехал Мик, но, наверное, от этого время текло бы ещё медленнее. Пора бы к этому привыкнуть. В последнее время дни тянулись невыносимо долго, и не только из-за того, что темнота не отступала до обеда, а потом вновь опускалась после трёх.
Дни стали дольше, потому что мне было скучно. Я ломал голову, стараясь вспомнить, как проводил время раньше. Пытался перемотать на несколько месяцев назад, где дни, недели и месяцы проходили в тумане. Но даже виски больше не помогает.
Бесконечное одиночество неторопливо душит меня. А я позволяю.
— Пол.
Я немного резко выпрямляюсь из сгорбившейся позы, в которой склонился над ноутбуком, кликая по случайным ссылкам и ничего толком не читая. За последнее время я стал хреновым знатоком по части интернет-сёрфинга. Понятия не имел, что там есть столько
— Отец.
Он замирает в полушаге, награждая меня озадаченным взглядом. Наверное, потому что это первый раз, когда мой голос приветлив. Черт, да это первый раз за многие годы, когда я назвал его «отцом» без сарказма.
— Извини, что без звонка, — говорит он, садясь за стол, будто это какая-то деловая встреча. Я намеренно игнорирую чуть сжавшийся в груди узел. Какого чёрта я ждал? Объятий? После стольких лет, не отвеченных мною звонков и стараний показать ему, что он мне не нужен?
Я передёргиваю плечами.
— Как поживаешь? — рассеянно спрашивает он, когда, подтянув дипломат на стол, зарывается в бумаги.
— Хорошо, — вру я. — Отлично.
— М-м-м-хм-м, — произносит отец, не поднимая взгляда. — О, хорошо, вот они. Я мог бы отправить их тебе и по почте, знаю, но мне захотелось увидеться с Миком и Линди лично, поэтому я счёл допустимым заодно и зайти.
— Конечно, — отзываюсь я, отказываясь быть задетым тем, что весь путь сюда он проделал ради своих работников. А не ради сына. Не для меня. Совсем не для меня.
Что посеешь, то и пожнёшь, и всё такое.
Он протягивает мне бумаги, и я раскрываю их, рассчитывая увидеть очередное соглашение или обруч, через который мне придётся прыгнуть, чтобы остаться здесь жить.
Но всё далеко не так.
Я хмурюсь.
— Это…
— Документы на дом, — заканчивает он, с щелчком закрывая дипломат. — Ты выполнил свою часть сделки. Три месяца с сиделкой.
Его голос абсолютно монотонен. Если он и разочарован тем, как всё обернулось с Оливией, то не показывает. Будто бы теперь ему наплевать.
Я мотаю головой.
— Ты отдаёшь мне дом? Просто так?
— Именно.
— И в чём подвох?
Выражение его лица пустое.
— Ни в чём.
— Ладно… — не перестаю ожидать, когда же он вытащит туз из рукава.
Папа нетерпеливо вздыхает.
— Дом оплачен. Теперь ты содержишь себя сам, разумеется, но через месяц, когда тебе исполнится двадцать пять, ты получишь наследство. Мне казалось, ты выкажешь больше счастья.
Я должен быть счастлив.
Я должен быть в восторге.
Мне можно оставаться здесь, сколько захочу, свободно и безвозмездно. Не принимая участия в играх отца, не пытаясь укрыть от Линди количество выпитого алкоголя. Никто не будет изводить меня тренировками, правильным питанием или, упаси Господь, «почаще выбирайся из дома».
Дарёному коню в зубы не смотрят. Знаю. И всё же…
— Мне кажется, будто я что-то упускаю, — говорю я неспешно.
Отец трёт глаза.
— Я просто… Я больше не могу, Пол.