Сломленные

Коул Мартина

Дженни двинулась к ней, но Кейт удержала ее. Конечно, Наташа так и напрашивалась на хорошую взбучку. Кейт и самой ужасно хотелось всыпать ей по первое число, но это было бы безумием.

Барбара Эпштайн громко постучала в дверь, затем, встав на колени, открыла почтовый ящик. Странный запах ударил ей в нос, и она резко отпрянула. Это был сладковатый запах, похожий на запах прелых листьев.

Барбара поднялась и осмотрела площадку, затем, спустившись этажом ниже, постучала

в дверь отполированным до блеска медным молоточком. На стук вышла пожилая женщина.

— Вы не видели Шерон с верхнего этажа? — волнуясь, спросила ее Барбара. — Шерон Палистер?

Женщине на вид перевалило за семьдесят, но волосы ее были ярко-голубого цвета, а губы намазаны оранжевой помадой. Она покачала головой:

— Думаю, она уехала. Обычно этот чертов ребенок орет не затыкаясь, но в последнее время его не слышно. Так что, думаю, она поехала навестить свою мать. Она иногда к ней ездит.

Барбара заволновалась еще сильнее:

— Я и есть ее мама. И я никак не могу ей дозвониться.

— А, так это вы названиваете днем и ночью? Черт, этот телефон трезвонит так, будто он в моей квартире.

Судя по всему, женщина собиралась причитать до бесконечности, но Барбара перебила ее:

— Я приехала из Эдинбурга — хочу выяснить, где моя дочь. Вы мне не подскажете, кто может что-нибудь знать о ней?

Женщина снова затрясла голубыми волосами:

— Спросите у кого-нибудь из остальных незамужних мамаш. Развели тут разврат, никто не замужем, просто безобразие.

Дверь захлопнулась прямо перед носом Барбары. Тогда она повернулась к двери напротив, перевела дыхание и тихонько постучала. Ей открыл мальчик лет четырех, со светлыми волосами и поразительно зелеными глазами.

— А мама говорит, что ее нет.

Барбара даже смогла улыбнуться:

— Скажи своей маме, что пришла мама тети Шерон с верхнего этажа.

В крошечную прихожую вышла молодая женщина с черными волосами, заплетенными в длинную косу, перекинутую через плечо. Глаза у нее были зеленые, как у сына.

— О, здравствуйте. Я думала, это за долгами пришли, а я сейчас на мели. Входите, пожалуйста.

Ее хрипловатый голос звучал дружелюбно, и Барбара вошла, хотя в квартире было очень жарко и странно пахло. Войдя в комнату, она поняла: пахнет пылью и свежей краской. Кухня, загроможденная коробками и банками, находилась в процессе окраски в ярко-желтый цвет. Но девушка так приветливо встретила нежданную гостью, а Барбара так устала, проделав долгий путь из Эдинбурга, что с благодарностью приняла приглашение выпить чашечку чая.

— Как дела у Шерон? — спросила девушка.

Барбара со страхом посмотрела на нее:

— Не знаю. Шерон нет дома.

— Как же так? — удивилась девушка. — Я давно ее не вижу и решила, что она ездила к вам, а теперь вы вернулись вместе.

— Нет,

все не так, — пролепетала Барбара. — Раньше мы созванивались каждый день, но потом она перестала отвечать на мои звонки, и я поехала узнать, что с ней случилось. Приехала, а она не открывает. И такой запах…

Барбару охватило недоброе предчувствие. Она нашарила в сумочке мобильный телефон. Конечно, у них с дочерью случались размолвки, но все же Шерон не могла вот так просто исчезнуть, потому что знала: мама будет волноваться.

Пока девушка доставала из холодильника бутылку молока, собираясь покормить ребенка, Барбара разговаривала с полицией. Положив трубку, она тихо произнесла:

— Полиция уже едет.

Сейчас, после звонка в полицию, ей стало страшно. Она боялась узнать, что там, в квартире дочери. Дурное предчувствие стремительно росло. Барбара пила чай из грязной кружки и наблюдала, как ребенок с жадностью пьет молоко.

Барбара внутренне готовилась к самому страшному. В глубине души она уже все знала. «Шерон мертва, и ее сын тоже».

Сьюзи Харрингтон сидела на кожаном диване. Когда инспектор Голдинг объявил ей, что она арестована, Сьюзи приподняла бровь:

— Как-как? Повторите, я не расслышала.

— У нас имеются основания подозревать вас в использовании детей для производства безнравственной печатной продукции. У вас есть право хранить молчание…

Она презрительно рассмеялась:

— Заткнитесь.

Встав, она прошла в спальню и накинула дорогое замшевое пальто. Затем язвительно прошипела:

— Я могу позвонить?

Она набрала номер и спустя минуту сказала:

— Я направляюсь в полицейский участок Грантли, меня обвиняют в производстве детской порнографии. — Затем она быстро положила трубку.

Больше за весь день она не сказала ни слова.

Поговорив с матерью по телефону, Кейт немного расслабилась. Худшее позади, теперь им остается только ждать. Она села за стол. Лицо ее вытянулось от усталости, руки дрожали, и в этот момент ее вызвали в кабинет Ретчета. Думая только о Патрике, Кейт решила, что главный инспектор, вероятно, хочет узнать последние новости о его состоянии.

Ретчет стоял у окна, напряженно выпрямившись. Он даже не обернулся к ней, и она стояла, как провинившаяся школьница в кабинете директора.

— Мне позвонили сверху и приказали отпустить Сьюзи Харрингтон. Это не подлежит обсуждению.

На секунду Кейт показалось, что от бессонницы у нее испортился слух.

— Простите?

Он тяжело вздохнул:

— Вы слышали меня, Берроуз. Ее следует освободить без всяких обвинений.

Кейт пришлось с силой вдавить кулаки в стол, чтобы преодолеть острое желание ударить Ретчета по лысой голове.