Сломи меня
Шрифт:
Так что — да, я волнуюсь. Я действительно переживаю из-за того, что с ней что — нибудь случится. И, может быть, и с нами. По инерции.
Но никто меня никогда не слушает, поэтому мы здесь.
Я вздыхаю и медленно продвигаюсь вперед, испытывая раздражение. Я слышу пронзительный крик, раздающийся вдалеке. Повышенная готовность. Кенджи сжимает мою руку, и я отвечаю ему тем же, чтобы дать ему знать, что я понял.
Соединения возвышаются прямо перед нами,
Моя одежда промокла настолько сильно, что мне кажется, будто я наделал в свои штаны. Кенджи слегка пихает меня своим локтем, и я снова сосредотачиваюсь. Я слышу звук распахивающейся двери, и напрягаюсь; моя рука машинально опускается на мое оружие. Мне кажется, что мне уже миллион раз доводилось сталкиваться с подобным, но я никогда к этому не привыкну.
— Она — последняя, — кричит кто-то. — Она пряталась здесь.
Солдат вытаскивает женщину из ее дома, и она продолжает кричать. Биение моего сердца учащается, и я сильнее сжимаю в руке свое оружие. Это отвратительно — то, как некоторые солдаты обращаются с местными жителями.
Я понимаю, что он выполняет приказы — действительно понимаю, — но бедная женщина молит о пощаде, а он тащит ее за волосы и кричит на нее, приказывая заткнуться.
Стоящий рядом со мной Кенджи едва дышит. Я бросаю взгляд в сторону Джульетты, и только потом осознаю, что мы все еще невидимы. Поворачивая голову, я замечаю еще одного солдата. Он бежит трусцой через поле и подает сигнал первому парню. Не тот сигнал, на который я надеялся.
Дерьмо.
— Брось ее ко всем остальным, — говорит второй солдат. — Затем сообщим, что эта область чиста.
Внезапно он исчезает, поворачивая за угол, и здесь остаемся только мы, первый солдат и женщина, которую он удерживает в заложниках.
Остальные солдаты, должно быть, вывели остававшихся здесь местных жителей еще до того, как мы пришли.
Женщина теряет самообладание. Она впадает в настоящую истерику, и, кажется, больше не может контролировать свое тело. Она превращается в настоящего зверя — она верезжит, и царапается, и колотит солдата руками, путаясь в своих собственных ногах.
Она спрашивает, где ее муж и дочь, и я практически закрываю глаза. Тяжело смотреть на подобные вещи, когда ты уже знаешь, что произойдет дальше. Война не становится легче от того, что ты не согласен с происходящим.
Порой я позволяю себе испытывать приятное волнение из-за того, что собираюсь воевать — Мне приходится убеждать себя в том, что я делаю нечто стоящее — но сражаться с солдатами гораздо легче, чем иметь дело с женщиной, которая вот-вот станет свидетелем того, как ее дочери пустят
Джульетту, вероятно, стошнит.
Сейчас мы находимся настолько близко к непосредственному месту действий, что я инстинктивно прижимаюсь спиной к стене, забывая о том, что мы невидимы.
Солдат хватает женщину и швыряет ее на землю возле блока, и я чувствую, как на мгновение мы втроем начинаем паниковать, успокаиваясь как раз вовремя для того, чтобы заметить, как солдат прижимает дуло своего пистолета к шее женщины и говорит: — Если ты не заткнешься, я пристрелю тебя сию же минуту.
Что за мудак.
Женщина теряет сознание.
Солдата это, кажется, не волнует. Он тащит ее из зоны нашей видимости — в том же самом направлении, куда ушел его напарник. Нам пора следовать за ними. Я слышу, как Кенджи тихо сыплет ругательствами.
Он плохо переносит такое. Ему всегда не по себе, когда дело касается подобных вещей. Я впервые встретил его во время одного из наших заданий; когда мы вернулись на базу, Кенджи лишился самообладания. Совершенно.
На некоторое время его посадили в карцер, и после этого он свел свои эмоциональные срывы к минимуму. Большинство солдат знают, что жаловаться во всеуслышание — себе дороже. Мне следовало бы знать, что на самом деле Кенджи не был одним из нас.
Я поежился от холода.
Мы все еще следуем за солдатом, но при такой погоде сложно держаться слишком близко к нему. Видимость стала нулевой, а ветер настолько сильно гоняет по улице дождь, что кажется, будто мы попали в ураган. И очень быстро все станет еще хуже.
Я слышу тихий голос:
— Как вы думаете, что происходит?
Джульетта.
Конечно же, она понятия не имеет о происходящем... откуда ей знать?
Разумнее всего было бы спрятать ее где — нибудь. Держать ее в безопасности. Подальше от опасности. Слабое звено может потянуть за собой остальные, и я не думаю, что сейчас время рисковать. Но Кенджи, как и обычно, не согласен с этим. Судя по всему, он не возражает против того, чтобы осведомить Джульетту о том, что значит оказаться посреди войны в секторе 45.
— Они собирают их вместе, — объясняет Кенджи. — Они собирают людей в группы для того, чтобы убить их всех сразу.
— Женщина... — говорит Джульетта.
— Да, — перебивает ее Кенджи. — Да, — повторяет он снова. — Она и все остальные, кто, по их мнению, может иметь отношение к протестам, — говорит он. — И убивают они не только подстрекателей. Они убивают и друзей, и членов их семей. Это лучший способ для того, чтобы манипулировать людьми. Это всегда действенно при запугивании тех, кто остается в живых.