Сломи меня
Шрифт:
Мое тело напрягается.
— Не начинай снова.
— Но Кенджи сказал...
— Меня совершенно не волнует то, что сказал Кенджи! Ты — десятилетний ребенок, — говорю я. — Ты не будешь сражаться ни на какой войне. И не пойдешь на поле боя. Ты понял меня?
Джеймс смотрит на меня.
— Я сказал: ты понял меня? — я иду прямо к нему, беру его за руки.
Джеймс слегка вздрагивает.
— Да, — шепчет он.
— Что "да"?
— Да, сэр, — говорит он, смотря в пол.
Я дышу настолько тяжело, что моя грудь вздымается.
— Никогда больше, —
— Хорошо, Адди.
Я сильно сглатываю.
— Прости, Адди.
— Обувайся, — я смотрю на стену. — Пора завтракать.
Глава 2
— Привет.
Джульетта стоит возле моего стола, смотря на меня так, словно что—то, возможно, заставляет ее нервничать. Словно мы никогда не делали этого прежде.
— Привет, — говорю я.
Моя грудь все еще начинает болеть даже тогда, когда я просто вижу ее лицо, но, по правде говоря, я больше понятия не имею о том, что между нами происходит. Я пообещал ей, что найду способ преодолеть это — и я чертовски усердно тренировался, действительно тренировался,— но я не собираюсь лгать: мне слегка не по себе после того, что случилось вчера. Дотрагиваться до нее гораздо опаснее, чем я полагал.
Она могла бы убить Кенджи. Я все еще не уверен в том, что она этого не сделала.
Но даже после всего этого я по—прежнему хочу того, чтобы у нас с ней было совместное будущее. Мне хочется знать, что когда-нибудь мы сможем остановиться в каком-нибудь безопасном месте и быть там вместе, в покое. Я еще не готов отказаться от этой мечты. Я еще не готов сдаться и распрощаться с нашими отношениями.
Я киваю головой в сторону пустующего места.
— Не хочешь присесть?
Она садится.
Какое—то время мы сидим в тишине, она ковыряет вилкой в своей еде, а я — в своей. Обычно наш утренний рацион один и тот же: ложка риса, миска овощного бульона, кусок черствого хлеба, в хорошие дни — небольшая тарелочка с пудингом. Не самый потрясающий рацион, но его, как правило, хватает, и обычно мы благодарны за это. Но сегодня ни у одного из нас, кажется, нет аппетита.
И голоса.
Я вздыхаю и смотрю в сторону. Не знаю, почему мне сегодняшним утром настолько сложно разговаривать с ней — может быть, из-за отсутствия Кенджи,— но в последнее время все между нами как-то изменилось.
Я очень сильно хочу быть с ней, но никогда еще это не казалось мне таким опасным, как сейчас. Кажется, что с каждым днем мы все больше отдаляемся друг от друга. И иногда я думаю, что, чем сильнее я пытаюсь удержать ее, тем больше она пытается вырваться.
Мне хочется, чтобы Джеймс поспешил и взял уже свой завтрак. Все было бы проще, если бы он был здесь. Я выпрямляюсь и осматриваюсь по сторонам, замечая, как он разговаривает с группой своих друзей. Я пытаюсь помахать ему, но он над чем—то смеется и даже не замечает меня. Он потрясающий.
Он очень коммуникабельный — и он пользуется здесь настолько большой популярностью, что я иногда даже задумываюсь о том, откуда в нем это. Во многом он является полной противоположностью мне. Ему нравится подпускать
Джульетта — единственное настоящее исключение из этого правила.
Я снова смотрю на нее и замечаю красноту, окаймляющую ее глаза, которые осматривают столовую. Она выглядит одновременно и бодрой, и безумно уставшей, и ей, кажется, никак не удается сидеть на своем месте спокойно; она быстро постукивает ногой под столом, а ее руки немного дрожат.
— Ты в порядке? — спрашиваю я.
— Да, в полном, — отвечает она слишком поспешно. Но качает своей головой.
— Ты, эм, выспалась минувшей ночью?
— Да, — говорит он, повторяя свой ответ несколько раз. Она делает это время от времени — повторяет одно и то же слово снова и снова. Не знаю, осознает ли она вообще, что делает это.
— А тебе хорошо спалось? — спрашивает она. Она барабанит пальцами по столу, а затем по своим рукам. Она продолжает оглядываться по сторонам. Она снова начинает говорить, не дожидаясь моего ответа. — Ты уже слышал что—нибудь о Кенджи?
И только теперь я понимаю.
Конечно же, она не в порядке. Разумеется, она не спала прошлой ночью. Вчера вечером она практически убила одного из своих самых близких друзей. Она только—только начала доверять себе и перестала бояться саму себя; теперь же она вернулась к той точке, с которой начала. Дерьмо. Я уже жалею о том, что вообще завел этот разговор.
— Нет, пока что нет, — я поежился. — Но, — говорю я, надеясь сменить тему, — я слышал, что люди очень злы на Касла из-за того, что случилось с Уорнером, — я прочищаю горло. — Ты слышала, что он сбежал отсюда?
Джульетта роняет свою ложку, которая приземляется на пол. Кажется, она даже и не заметила этого.
— Да, — говорит она тихо. Она моргает, смотря на чашку с водой, держа в руке салфетку. Она складывает, а затем разглаживает ее. — Люди говорили об этом в коридорах. Они знают, как именно он сбежал?
— Думаю, что нет, — я хмурюсь, смотря на нее.
— Ох, — говорит она, повторяя и это несколько раз.
Ее голос кажется странным. Даже напуганным. Джульетта всегда немного отличалась ото всех остальных — она походила на безумного, пугливого котенка, когда я впервые увидел ее в камере,— но в течение последних нескольких месяцев она все лучше и лучше приспосабливалась к окружающей обстановке.
Все изменилось после того, как она, наконец—то, начала мне доверять. Она раскрылась. Она начала больше говорить (и есть), и даже обзавелась некоторой самоуверенностью. Мне очень нравилось видеть, как она возвращается к жизни. Мне нравилось быть с ней, наблюдать за тем, как она обретает себя.
Думаю, что этот случай с Кенджи действительно вернул ее в исходное положение. Я могу сказать, что она находится здесь только лишь наполовину, потому что ее глаза лишены сосредоточенности, а ее руки двигаются чисто машинально. Она часто это делает. Порой она словно исчезает, забивается в уголок своего разума и на некоторое время остается в нем, думая о чем—то таком, о чем она никогда не станет говорить.