Сломанные девочки
Шрифт:
Строительные работы в Айдлуайлде начались через неделю, и участок заполнили трейлеры и рабочие с техникой. Вместо старой и большей частью поломанной изгороди поставили высокий забор из металлической сетки, на котором развесили многочисленные предупреждающие знаки. Происходящее на участке было трудно разглядеть из-за деревьев, грузовиков и переносных туалетов.
Фиона несколько раз набирала номер Энтони Идена, но тот не отвечал. В ожидании, пока он перезвонит, она успела съездить к отцу. Тот жил в домике у извилистой дороги сразу за городской чертой. Родители Фионы развелись через два года после убийства Деб, а восемь лет
На крыше были видны темные провалы в тех местах, где не хватало кусков черепицы. Фиона заметила это, уже паркуясь у дома. Крышу стоит отремонтировать до зимы, иначе она будет протекать. Скорее всего, у Малкольма были отложены на это деньги, но найти их в доме будет сложно. Фиона постучала в дверь, мысленно перебирая возможные варианты.
Отец, как обычно, не отозвался, но его старый «вольво» стоял на выезде из гаража. Фиона открыла входную дверь, толкнула ногой внутреннюю, тоже не запертую, и просунула голову внутрь.
– Пап, это я.
В задней комнате раздался шорох, а за ним скрип. – Фи!
Фиона вошла в дом. Шторы на всех окнах были задернуты – Малкольм утверждал, что не может работать при ярком свете. В комнате стоял пыльный кисловатый запах. Все поверхности, от кухонного стола и кофейного столика до стульев, были завалены книгами и бумагами. Фиона моргнула, чтобы привыкнуть к темноте после яркого солнечного света, и прошла через маленькую гостиную, мимоходом взглянув на неубранную кухню и сделав вывод, что ей, как обычно, никто не пользовался.
Малкольм встретил ее у двери дальней комнаты, которую он переоборудовал под кабинет. На нем были брюки (такие старые, что их уже можно было бы выставить в магазине винтажной одежды) и клетчатая фланелевая рубашка. Хотя Малкольму было уже за 70, в его длинных седых волосах еще сохранялись темные пряди, и от него до сих пор веяло мощной жизненной силой.
– Фи! – повторил он.
– Привет, папа.
Малкольм крепко обнял ее, сжав ребра, и отпустил. Обнимая его в ответ, Фиона чувствовала сложную смесь счастья и боли от утраты, которая всегда появлялась в его присутствии.
– Что-то я не вижу еды на кухне. Ты хоть что-то ешь?
– У меня все хорошо. Я работаю.
– Над новой книгой?
– Это будет… – Он умолк, вернувшись мыслями к книге, которую писал уже много лет. – Я сейчас изучаю некоторые факты, но мне кажется, что я близок к прорыву.
Он повернулся и пошел в кабинет, а Фиона последовала за ним. В этой комнате ее отец проводил дни и ночи. Пока Фиона была маленькой, он постоянно мысленно пребывал в своем кабинете, а с тех пор как от него ушла жена, судя по всему, окончательно перебрался в него и физически. В кабинете стоял стол, заваленный бумагами, компьютер Мае, такой древний, что его можно было бы выставлять в музее Apple, и низкий книжный шкаф. На стене висели две фотографии в рамках: на первой был Малкольм во Вьетнаме в 1969 году в камуфляжной форме, присевший на колено в поле, окруженном пальмами, на фоне цепочки военных грузовиков; а на второй – вьетнамские женщины, за тяжелой работой на рисовой плантации, а над ними четыре черных силуэта грозно нависающих американских
– Тебя когда-нибудь расстраивало, что твоего отца не было рядом, когда ты была маленькой? – спросил Фиону психотерапевт после убийства Деб. – Что он все время уезжает?
– Но как же папа будет спасать мир, если станет сидеть дома со мной? – ответила семнадцатилетняя Фиона.
Речь шла не только о войне, которая уже заканчивалась, когда родились дочери Малкольма. После нее были книги, премии, поездка в Вашингтон, туры с выступлениями и мероприятия. И, как всегда в жизни ее отца, марши, протесты и сидячие забастовки: за права женщин и афроамериканцев, против полицейской жестокости и смертной казни. Малкольм Шеридан постоянно протестовал, даже в 90-е, когда другие хиппи остепенились и марши вышли из моды. Он действительно хотел спасти мир. Но когда умерла Деб, с ней угас и его протестный Дух.
Он переложил с места на место какие-то бумаги на столе.
– Я не знал, что ты приедешь. Может, чаю?
– Не надо, пап. – Глядя на него, Фиона почувствовала укол беспокойства. Неужели эти широкие плечи, которые всегда казались ей такими сильными, действительно стали уже и слабее? Ей кажется или он бледнее обычного? – Ты съездил к врачу, как я тебе говорила?
– К Уорбертону? Я больше не доверяю этому старому мошеннику, – ответил Малкольм. – Он прописывает только то, что ему велят фармкомпании. Неужто он думает, что я не догадаюсь?
Фиона сжала зубы:
– Папа.
– Спасибо, милая, но я разберусь сам. – Он закрыл документ, над которым работал, немного спешно, как будто боялся, что она успеет что-то подсмотреть.
– Когда ты дашь мне почитать рукопись? – спросила Фиона. Отец работал над новой книгой о финансовом кризисе 2008 года. Проблема была в том, что работа длилась уже пять лет, без всякого намека на прогресс.
– Уже скоро, – ответил Малкольм и потрепал ее по плечу. – Пойдем на кухню, расскажешь мне, как прошел твой день.
Она покорно прошла за ним на кухню, где отец пытался найти на захламленном столе чайник. Так было всегда: вдали от отца она чувствовала себя храброй и стойкой, а в его присутствии, глядя, как он заваривает чай, лишь кусала губы от волнения и теряла всякую уверенность в себе. В старом доме было слишком много истории, слишком много боли, слишком много любви. Этот чайник когда-то купила мама – привезла домой на своем «универсале», после того, как отец получил очередной гонорар.
– Я работаю над новой статьей, – удалось выговорить ей.
– Правда? – Отец не одобрял работу Фионы, всю эту чепуху про то, как готовить яблочные пироги и бороться со стрессом при помощи йоги. Но он перестал возмущаться уже много лет назад, и теперь в его голосе сквозила лишь апатия, означавшая, что он не очень-то прислушивается к тому, что говорит дочь.
Фиона смотрела на старые часы на стене, чтобы не видеть отца. Только так ей удалось сказать то, что она хотела.
– Она про Айдлуайлд-холл.
Она услышала, как шум воды, наполнявшей чайник, прекратился. На мгновение воцарилось молчание.