Слезы Макиавелли
Шрифт:
— Возможно, но мне с трудом верится, что он станет совершать такие жуткие убийства. Зачем ему это?
Веттори вглядывался в стоящий перед ним кувшин, как будто то был хрустальный шар. Ничего там не увидев, он разочарованно высказал то, о чем думал:
— Какая может быть связь между художником, ростовщиком, публичной девкой и старой книгой?
Макиавелли отмахнулся от этого вопроса.
— Только Боккадоро, возможно, поможет нам это узнать.
— Когда мы ее найдем, позвольте мне ее допросить, уж я заставлю ее говорить, —
— Само собой, — насмешливо заметил Гвиччардини, — ты, конечно, считаешь, что на нее подействует твое легендарное обаяние! Ты жестоко ошибаешься, милый мой. Можешь рассчитывать разве что на хорошую оплеуху…
Внезапно он замолчал.
— Ах да! Я совершенно забыл! Сегодня утром ко мне заходила Аннализа. Ее дядя вспомнил что-то очень важное. Он ждет нас в Библиотеке.
— А ты раньше не мог сказать? Тебе в самом деле ничего нельзя доверить, Чиччо!
Гвиччардини так смутился, что даже не пытался защищаться. Он только жалобно улыбнулся, когда Макиавелли прошел мимо, бросив в его сторону убийственный взгляд.
Колокола соседней церкви уже прозвонили полдень, когда они добрались до дверей Библиотеки Медичи. Аннализа выбежала им навстречу.
— Ну наконец-то! Я умираю от волнения! Что с вами случилось?
— Мы имеем несчастье дружить с Чиччо, а у него память не лучше, чем у ужа.
— О, Чиччо, я же тебя просила предупредить Никколо, как только ты его увидишь!
— Вы ведь не собираетесь упрекать меня за забывчивость весь день? Господь велел прощать, разве не так?
Вне себя от нетерпения Марсилио Фичино поспешил к ним.
— Если бы ты чаще ходил на мои занятия, Пьеро, то знал бы, что за забывчивость такого рода в Спарте полагались телесные наказания, и притом самые жестокие! Я горю желанием попросить Деограциаса предать тебя публичной порке.
— Но ведь я уже извинился!
Гвиччардини снова обиженно надулся. Решив, что тот достаточно наказан, Фичино сразу перешел к тому, зачем их позвал:
— Ладно, хватит об этом. Главное, вы здесь. Я вам говорил, что имя дель Гарбо мне знакомо; так вот, сегодня утром я вспомнил почему. Идите за мной…
Старик устремился по центральному проходу читального зала. Дойдя до конца, он указал на стену, перед которой они стояли.
— Ну и что? Это всего лишь стена! — воскликнул Гвиччардини, все еще переживая из-за насмешек, которым недавно подвергся.
— А что ты видишь наверху, Пьеро?
— Ничего нового. Эта фреска Мазаччо была тут всегда.
— Как обычно, интуиция тебя не подводит, но ты слишком ленив, чтобы продолжить мысль. Ты совершенно прав, сосредоточиться следует именно на фреске.
Все более раздраженный таинственными намеками учителя, Гвиччардини тяжело вздохнул, но смирился.
— Ну, раз вы так хотите… На ней изображены три поэта, увенчанные лавровыми венками: слева Данте, в центре Петрарка и чуть дальше Боккаччо. Мне даже
Макиавелли вмешался в разговор, чтобы поддержать друга:
— Чиччо прав, учитель, мы все знаем эту фреску как свои пять пальцев.
— Ваша предвзятость мешает вам видеть истинную суть вещей, дети мои. Разве я не учил вас преодолевать грань видимого? Вы считаете, что хорошо знаете эту фреску, потому что она была у вас перед глазами десятки раз. Но, если вы посмотрите на нее более внимательно, она покажется вам другой.
Аннализа первой поняла, что имел в виду ее дядя:
— Ага! Я вижу! Раньше она была значительно темнее. Ее подновили.
— И на этот раз я могу быть горд своей племянницей! А вы, мессеры, — сказал он, поворачиваясь к трем юношам, — ну что из вас получится?
Оставив вопрос без ответа, он продолжил урок:
— Мазаччо великолепно справился со своей задачей. Архитектор, к сожалению, был не так талантлив. Видите трещину, вон там, наверху? Прошлым летом она расширилась под воздействием сильной жары, а поскольку осень была дождливой, вода протекла на стену.
— И вы обратились к покойному дель Гарбо, — закончил за него Макиавелли.
— Все художники в городе разъехались или выполняли более выгодные заказы. Он произвел на меня жалкое впечатление, но я не мог ждать и нанял его.
— А он неплохо поработал, — включился в разговор Веттори, считавший себя знатоком искусства. — Не заметно особой разницы с тем, что было.
— Действительно, я, в общем, доволен результатом. Через десять или одиннадцать дней он пришел ко мне и сказал, что получил другой важный заказ и поэтому должен поторопиться. Всю неделю он трудился здесь дни и ночи напролет, чтобы завершить свою работу.
— Речь, без сомнения, идет о «Благовещении», которое стоит у тебя дома, Чиччо, — добавила Аннализа. — Получается, что картина и фреска были написаны примерно в одно время.
Поняв намек девушки, Макиавелли продолжил:
— А значит, если он оставил указание на картине, то вполне возможно, он оставил его и на фреске.
Удовлетворенный тем, что его ученики довели доказательство до логического конца, Фичино подтвердил:
— Вот именно, Никколо, рассуждая логически, этот знак должен быть здесь. Остается только его найти.
После часа упорных, но напрасных поисков Пьеро Гвиччардини сдался первым:
— Я больше не могу. У меня закрываются глаза, и я проголодался…
Понимая тщетность своих усилий, Макиавелли тоже сделал жест, который означал, что у него опускаются руки.
— Пойдемте лучше обедать. Нет смысла оставаться здесь дольше. Мы и так осмотрели все пядь за пядью. Ничего на фреске нет.
— Если дель Гарбо и оставил на фреске указание, то чертовски хорошо его спрятал, — заключил Веттори.