Слезы Магдалины
Шрифт:
– Домой иди, – велел Джо, надеясь, что девица ослушается. Так и получилось. Просто рядом с Пэррис вдруг появилась Абигайль Уильямс и пропела:
– Он хочет украсть душу у Бетти! Ага. Мы говорили. Всем говорили. А нам не верят. Говорят, он – Хопкинс, он на ведьм охотится. А мы-то знаем, правда, Эл? Мы знаем, что он никакой не Хопкинс! Врун. И вор. Украл чужое лицо. Дьявол!
Она тараторила, время от времени оглядываясь на подругу, словно сверяясь – верно
Вот, значит, что они задумали.
– Откуда вы узнали? – Мэтью Хопкинс все-таки не выдержал, вышел во двор. – Откуда?
Элизабет, хитро усмехнувшись, ответила:
– Нам ангел сказал! Ангелы правду знают...
Прогретое море лениво ворочалось в бухте, выплескиваясь на гальку низкой волной. Поперек прозрачного неба растянулись облака, и тени их скользили по берегу.
– Мы сразу поняли, что он врет, – Элизабет старательно глядела на воду, Мэтью – на Элизабет. Абигайль, сняв ботинки и чулки, радостно шлепала босиком. – Как будто кто-то на ухо прошептал: смотрите, вот дьявол едет. А ведь это вы его привезли, мистер Джонатан.
– Я.
Джо старался держаться на расстоянии от этой странной девицы. Она больше не казалась ему безумной, но не была и нормальной. Скорее она являлась чем-то, и вправду пришедшим из иного мира. Ангелы, демоны... и те, и другие от одного корня.
– Черная лошадь, черный фургон, человек в черном одеянии. И вороны взвились над городом! – Элизабет вскинула руки, словно сама стала птицей. – Это был знак, но никто не заметил его.
– Никто! Никто!
– Никто, кроме меня и Аби. А потом началось... В Салеме не водилось ведьм до появления этого человека. Титуба служила отцу давно. Сара Гуд живет здесь не один год. Сара Осборн, хотя и скверного характера, но... это он виноват. Совратил слабые души, поманил их могуществом, а потом сам же под суд и отдал.
– Зачем?
Джо ей верил и не верил. Верил в то, что сейчас Элизабет Пэррис говорила искренне. Не верил в то, что она сама не причастна к происходящему в Салеме.
– Затем, чтобы посеять смуту в душах, сильных верой. Мой отец считает, будто слабые сами бегут к дьяволу, они и так принадлежат ему, а вот другие... посей сомнения, пожнешь ересь. А ведь он сеет щедрою рукой. Смотрите, говорит он, и вы увидите, что Бог не защитит вас от мучений! Молитва не прогонит тьму...
Абигайль, застыв на полосе мокрого песка – еще не море, но уже и не берег, – начала раскачиваться, подвывая.
–
Элизабет замолчала, опустив взгляд.
А на ладони Хопкинса блестели серебром слезы Магдалины. Интересно, они тоже ересь? Или возможность очиститься без мучений?
– Значит, все, что делает Хопкинс, он делает по воле Господа, – не удержался Джо.
– Да. Нет. Он, конечно, бессилен перед силой Бога, но... искушение – испытание для одних. Твердость пред ликом сомнений – для других. Спасение заблудших – для третьих. Я желаю спасти. Всех, кого сумею. Бетти, бедную мою Бетти... она такая славная!
Лицо Мэтью застыло.
– Очень добрая. Светлая. Нежная. Она... она воплощает все то, что отвратительно дьяволу, и потому он желает получить ее. Терзает тело, чтобы добраться до души и...
– Как? – глухой голос, короткий вопрос и воодушевление, мелькнувшее на личике Элизабет. Она ждала именно этого вопроса.
И ответила на него с омерзительными подробностями.
Тогда Джо обрадовался, что не убил призрака на берегу. Пуля – слишком легко для подобной сволочи.
Веревки перепиливали руки. Медленно, но неотвратимо. Бетти чувствовала, как жесткое волокно продирает кожу, проваливается в мышцы и замирает перед костью. Волокно устало, и Бетти тоже. Ничего. Скоро они отдохнут и продолжат.
Если удастся перепилить веревку, Бетти сможет убежать.
Если удастся перепилить руки, Бетти тоже сможет убежать. Очень-очень далеко.
Чужой не-человек спал, но сон у него чуткий, и поэтому следовало действовать осторожно.
Скрип-скрип. Спи-спи. Шевели носом, вздыхай, ворочайся и замирай на боку, обратившись лицом к стене.
Открывает глаза, мутные, как кисель тетушки Анны. Потягивается, хрустя суставами. Садится. Жалко, что сбежать не успела.
– Ну что, – голос после сна хриплый, лицо оплыло, а движения стали вальяжными. – Ты хорошенько подумала, моя маленькая девочка?
Ответить Бетти не может: рот забит мягкой ветошью. Но кивает: она очень хорошо подумала.
– Умница. Я ведь люблю тебя. Очень люблю. И не хочу делать больно, – он притворно-ласков. Изо рта несет гнилью, и зубы желтые. Наверное, он скоро умрет. Тот дед, который жил в Лондоне в соседней комнатушке, тоже очень сильно вонял перед смертью. И зубы были такими же.