Слепые жернова

Куксон Кэтрин

— Значит, твоя главная цель — все-таки досадить ему!

— Нет, говорю же тебе! Но я то и дело слышу его голос: «Чтобы я еще занимался этой шлюхой?!» — Филис подняла глаза к низкому потолку, криво усмехнулась и мечтательно произнесла: — Разве не здорово — заделаться шлюхой и сбежать отсюда, от него, вообще от всего?!

Сара опять села. Ей было нехорошо, она боялась, что ее сейчас стошнит. Это будет конец — ее конец. Филис уйдет, а она останется: стоит матери Дэвида прослышать, что ее сестра ушла в Костерфайн-Таун и спуталась с арабом, даже если она выйдет за него замуж, и никакого

Дэвида ей не видать.

Миссис Хетерингтон и без того вела себя в последнее время как-то странно, холодно. Ей очень хотелось, чтобы сын сочетался браком в баптистской часовне. В последние недели Сара сумела разобраться, что представляет собой мать Дэвида. Это была властная, гордая женщина, оберегающая честь своей семьи, кичащаяся тем, что они живут в хорошем месте, в лучшем доме — единственном, который не был поделен надвое. Когда Саре стал понятен характер будущей свекрови, то это — вместе с ее решимостью не допустить брака Дэвида и бедняжки Эйлин — превратило ее в глазах Сары в сверхъестественно могучую женщину. Теперь Сара не сомневалась, что, не пожелай миссис Хетерингтон появления альтернативы нежелательной невесте, Сара бы ни за что не переступила порога ее дома.

Она развернулась, бросилась к сестре и взмолилась, вкладывая в эту мольбу всю душу:

— Подожди, пока я выйду замуж, Филис! Подожди!

— Я уже достаточно ждала, Сара. Начало у вас было такое поспешное, и я решила, что и дальше все пойдет так же стремительно и ты быстро выскочишь замуж. Помнишь, как все начиналось?

Сара покачала головой.

— Больше я ждать не могу — тому есть причина. Я… В следующий понедельник я уйду из дому. Все уже решено. Я выхожу замуж.

— Причина?… — Сара широко разинула рот и крепко зажмурилась. — Причина?! — Она прикусила губу.

— Да. Теперь уж ничего не поделаешь. Что есть, то есть.

— Боже мой!

— И мой!

Такое бесстыжее передразнивание в свое время вызвало бы у обеих приступ хохота, хотя Сара никогда не переставала упрекать Филис за легкомысленное обращение со святыми понятиями. Теперь же она молча уставилась на худенькую, похожую на мальчика сестру.

— И давно?…

— Недель шесть-семь. Это случилось после того, как этот отхлестал меня ремнем. Али увидел, что стало с моим лицом и какие рубцы у меня на груди, и был со мной очень ласков. Представляешь, он чуть не расплакался! Веришь ли, он едва сдержал слезы! Тогда это и случилось. Не думай, что я сожалею об этом. Вовсе я не сожалею! Просто мне пора отсюда убираться. Это все равно что сбежать из тюрьмы. Никогда не сидела в тюрьме, но готова спорить, что в этой дыре вдесятеро хуже, чем в любой каталажке. Я уже давно, как только приду домой, лезу прямиком сюда, потому что знаю, что у него руки чешутся снова за меня приняться. Меня он осилит. Я буду, конечно, царапаться и лягаться, но мне его не одолеть. Ты — другое дело. Поэтому он никогда тебя не бил, только в тот раз, когда ты впервые вышла на работу и тот паренек проводил тебя до дому. А ведь я еще меньше, чем он, я как специально создана, чтобы он надо мной измывался. Разве мать хоть раз вступилась? Только сейчас, когда уже ничего не изменишь, у нее развязался язык, потому

что она чувствует, что мы вот-вот сбежим. Она виновата не меньше, чем он. Она рослая, у нее хватило бы сил, чтобы его отдубасить, но она дала себя запугать. Он думает, что и меня запугал, но тут он дал маху. Как бы мне хотелось увидеть его рожу, когда я через неделю уведомлю его по почте о своем замужестве! А знаешь, чем я закончу письмо? — Она воинственно сверкнула глазами. — Я уже давно все продумала. К сообщению о свадьбе я припишу: «Если хочешь, можешь через семь месяцев заглянуть на крестины».

— Ах, Филис! — Сара медленно, в несколько этапов опустила на грудь голову.

— Слышишь? — Филис схватила ее за руку. — Уходит! Сейчас проводит священника, а на обратном пути будет издеваться над влюбленными парочками. Как бы мне хотелось, чтобы кто-нибудь из парней засунул его головой в угольную кучу!

Сара приложила палец к губам и уставилась прямо перед собой. Потом, вскочив на ноги, спросила:

— Как ты думаешь, который сейчас час?

Она судорожно застегивала пуговицы.

— Примерно без четверти десять. Ты куда?

— К Дэвиду. Так надо.

— Прямо к нему?

— Да.

— Представляешь, что скажет его мамаша?

— Вряд ли она дома. Заболел ее внук, сын Джона. У него сильный коклюш. Дэвид говорил мне, что мать собирается к ним заглянуть, но, даже если она окажется дома, я придумаю какую-нибудь отговорку. Соображу на месте…

— Как же ты вернешься?

— Захвачу ключ от задней калитки и попрошу мать не закрывать задвижку. Просплю ночь на диване.

— Если он узнает, он тебя не впустит.

— Придется рискнуть. Мне обязательно надо увидеться с Дэвидом. Я сойду с ума, если буду ждать утра.

— Собираешься сказать ему, что согласна венчаться у баптистов?

— Что ты! — Сара отчаянно замотала головой.

— Тогда что?

— Не знаю, не знаю! Просто хочу с ним поговорить.

— Решила поделиться, какая негодница твоя сестра?

— Ты же знаешь, Филис, что я никогда ничего такого не скажу.

— Знаю, Сара. Ты добрая душа. Ладно, беги. И возвращайся побыстрее. Я не засну, пока ты не вернешься.

В кухне Энни сказала дочери:

— Бога ради, не шуми, когда вернешься. — Она подала ей большой ключ. — Я пробуду внизу, сколько смогу. Что на тебя нашло? Приспичило же убегать на ночь глядя! Туда небось?

— Да.

— Из-за священника?

Сара колебалась. Какое-то объяснение требовалось дать, поэтому она кивнула и проскользнула в дверь.

Серые сланцевые крыши озаряла луна. С одной стороны длинной улицы окна домов тонули в темноте, с другой серебрились в лунном свете, напоминая лихорадочные глаза на больных, раскрасневшихся лицах. Впрочем, луна — доброе светило: ее свет приукрашивал самые бедные, зачумленные домишки, и вся эта проклятая улица выглядела сейчас лучше, чем была на самом деле. На улице Камелий и подавно царило благолепие. Дома походили на улыбающиеся физиономии, глаза — эркерные окна — свидетельствовали о достатке жильцов, белые ступеньки выглядели, как безупречные зубы в смеющихся ртах. Все двери на улице Камелий каждый год красили заново.