Слепой в зоне
Шрифт:
– Ладно, надо еще отлить, – сказал, пошевелившись, водитель, но вдруг его начало корчить, и по его виду было нетрудно догадаться, что он начнет отливать прямо здесь, но не низом, а верхом.
Он зажал рот двумя руками, его лицо побелело, глаза выпучились и он, ничего не видя перед собой, сшибая стулья, опрокидывая бутылки, опрометью бросился к туалету. Не успела хлопнуть дверь, как раздались специфические звуки, словно неумелый трубач пытался извлечь из горна сигнал тревоги.
– Эка его… – сказал Семага, гордый тем, что неприятность случилась не с
Через пару минут воцарилась тишина, затем зашумела вода, и из туалета появился просветлевший лицом Анатолий.
– Это все – вино. От водки такого не бывает.
– Хорошее у меня вино, для себя же делал.
Семага заерзал на своем стуле, с беспокойством глядя то на Хворостецкого, то на осунувшегося водителя.
– Что, и тебя прихватило? – заботливо поинтересовался Кошевников у Семаги.
Тот молчал, словно набрал в рот воды, боясь разжать губы. Затем судорожно сглотнул слюну. И это движение решило исход. На глазах у товарищей Семага переломился надвое и принялся вываливать содержимое желудка прямо на вытертый ковер между широко расставленными ногами. Больше всех смеялся Анатолий Кошевников, он даже хлопал в ладоши, крича:
– Вот разобрало!
Хворостецкий понял, что он уже никому здесь ничем не поможет, и удалился по-английски, бесшумно прикрыв дверь. А Виталий взялся чистить ковер под доброжелательные комментарии приятелей.
Глава 11
Черный «мерседес» мчался по улицам Москвы, то и дело нарушая правила дорожного движения. Аркадий Шанкуров вел машину так, словно не существовало пешеходных переходов, не горели светофоры, он ехал так, будто перед ним на бешеной скорости, сверкая синим сигнальным фонарем, мчалась машина ГАИ, заставляя всех прижиматься к обочине. Охрана не поспевала за своим обезумевшим хозяином.
– Куда он несется? – громко кричал сидевший за рулем джипа Гарик. – Какого черта ты его не остановил? Охранник, который пытался образумить Аркадия Геннадьевича еще возле ресторана, с покрасневшим от возбуждения лицом, огрызнулся:
– А ты чего не остановил? Ты же знаешь, когда он пьяный – дурной. И пристрелить может. «Чероки» совершил головокружительный маневр и приблизился к «мерседесу» на целых пятьдесят метров.
– Знаю, знаю. Гони скорее!
– Да куда скорее? Мне его не обойти. Сейчас что-то будет.
– А может, пронесет? – сказал водитель, выкручивая баранку то вправо, то влево, стараясь не отстать от Шестисотого «мерседеса».
На светофоре джипу все же пришлось остановиться, помешала машина с будкой-морозильником, оказавшаяся впереди. А вот «мерседес» рванул вперед.
Автомобили шарахались к тротуару, слышался лишь визг тормозов и истерично звучащие клаксоны, а «мерседес» мчался и мчался, набирая скорость.
– Во, бля, прет.
Наконец-то «чероки» сорвался с места и на желтый свет промчался по перекрестку, чуть не сбив парочку влюбленных, стоящих на островке безопасности.
Девушку словно взрывной волной прижало к груди парня, ее лицо побелело.
– Да что
– Какие-то козлы. Может быть, правительство, несутся не разбирая дороги.
– Ну и морды у них! Вот такие рыла! – девушка изобразила мельком увиденное ею лицо охранника, надув до предела щеки.
Парень рассмеялся, поняв, что опасность миновала. Приятно было целоваться в одиночестве посреди оживленной проезжей части.
Анисим Павлович Малинин, отставной полковник вооруженных сил, почитал День Победы как никакой другой праздник. И уже за месяц до него Анисим Павлович торжественно, как знамя полка, доставал из шкафа свой парадный мундир, начищал награды и готовился к выходу «в люди». Ему нравилось, когда на него все обращают внимание, взрослые показывают детям на седого, красивого ветерана, увешанного многочисленными наградами. Правда, большинство медалей были юбилейными, зато два ордена – настоящими боевыми, полученными еще тогда, в далеких сорок третьем и сорок пятом.
Вот и сегодня, хоть праздник Победы уже миновал, Анисим Павлович готовился к выходу в город. Он вытащил мундир, облачился в него. Внук и внучка все время торопили дедушку:
– Ну скорее, скорее, дедуля! Давай скорее, а то начнется дождь.
– Дождя сегодня не будет.
– А вдруг будет? – заспорил десятилетний Олег, хотя знал, что насчет погоды дед никогда не ошибается: к перемене погоды ранения деда отдавали ноющей болью. Сегодня Анисим Павлович выглядел серьезно и в то же время радостно, как никогда. Он тщательно причесал свои серебристые седины, потуже затянул галстук и только после этого принялся смахивать щеткой с блестящих погон с тремя звездочками невидимые пылинки.
– Деда, пойдем быстрее, а то опоздаем!
– Никуда мы не опоздаем, – старик Малинин посмотрел на часы, – придем минута в минуту. Тут идти-то недалеко, на Савельевский.
– Дедушка, ты вечно кого-нибудь встретишь, а то и в спор политический встрянешь, начнешь разговаривать, и мы, как всегда, опоздаем.
– Света, не будь такой непоседой. Куда ты все торопишься? У тебя целая жизнь впереди.
– А у тебя? – спросила девочка, заморгав голубыми кукольными глазами.
Такой вопрос мог задать пожилому человеку только шестилетний ребенок.
– Я свою жизнь прожил, и прожил честно, – сказал Малинин, застегивая пуговицы и с наслаждением вслушиваясь в звон медалей.
Перед самым выходом Анисим Павлович еще раз позвонил своему другу. Тот сообщил:
– Товарищ полковник, все готово. Я уже оделся и жду тебя при полном параде.
– Я приду с внуками.
– И мои здесь, так что ребятне будет чем заняться. А мы, как водится, выпьем по сто фронтовых.
– Мог бы и не говорить, – сказал Анисим Павлович, – и так ясно, что по двести нам уже не осилить. Он положил в портфель вытащенную из холодильника бутылку «Русской» с винтовой пробкой, купленную два месяца назад, взял три гвоздики, уже постоявшие в воде, и только после этого скомандовал внукам: