Слендермен
Шрифт:
Раз или два.
МЭТТ
Знаешь, сколько зарабатывают писатели?
ЛОРЕН
Думаю, зависит от писателя.
МЭТТ
Ну и кто теперь острит?
ЛОРЕН
Ты сам начал.
ЛОРЕН
И вообще, какая разница, сколько зарабатывают писатели?
МЭТТ
Представь, приду я к папе и скажу, что не хочу быть юристом, а хочу быть писателем, и спрошу, согласен ли он поддерживать меня финансово до конца моих дней. Не думаю, что этот разговор пройдет нормально.
ЛОРЕН
Хрень все это.
МЭТТ
Что именно?
ЛОРЕН
Даже
МЭТТ
Это был вопрос?
ЛОРЕН
Нет. Я же знаю, что тебе нравится.
Так что тебе надо работать над рассказом, пока он не станет идеальным.
МЭТТ
Ладно.
ЛОРЕН
Вот почему тебе надо показать его кому-нибудь, кто в этом разбирается.
Например, профессору Тревайну.
Он даст тебе совет, ты закончишь рассказ.
А следующий будет еще лучше. Не понимаю, что тут такого.
МЭТТ
Жаль, что я отправил тебе рассказ.
ЛОРЕН
Да, возможно, это неприятно слышать.
ЛОРЕН
Я ложусь спать, но сначала два вопроса.
МЭТТ
Давай.
ЛОРЕН
Первый. Когда ты пришлешь мне вторую часть?
МЭТТ
Когда будет готово.
ЛОРЕН
Говоришь как настоящий писатель.
ЛОРЕН
Второй. Как ты назовешь рассказ?
Рассвет всегда наступает
Было непонятно, сколько времени прошло с тех пор, как он увидел это.
Время в лесу так растянулось, что в конце концов вообще утратило значение. Дождь ненадолго прекратился, а потом грянул с новой силой. В те мгновения, когда вода не падала с неба, воздух казался чистым и свежим и густел, когда дождь возобновлялся, на секунду могло показаться, что буря миновала, но через несколько минут налетала новая, еще мощнее прежней, хотя казалось, что мощнее уже просто и быть не может. Обычно облака, приносившие в долину дожди, затягивали все небо как тяжелое, плотное одеяло. И проходило много часов, прежде чем они уползали. И никогда одна буря не налетала сразу после другой. Но в этот раз вышло именно так. Стефан был в этом уверен.
Тропа была на месте. Неровная, заросшая, раскисшая от дождя, подмытая с обеих сторон потоками воды, но на месте. Стефан попытался решить, что он будет делать, если, когда она закончится, он окажется перед плотной стеной из подлеска и стволов, которые стояли вдоль тропинки. Но потом он отогнал эту мысль. Он разберется с этим позже, тогда, когда это потребуется (если вообще потребуется). А пока нет смысла беспокоиться об этом. Гром прокатился по небу барабанным боем. Казалось, он никогда не кончится. От грохота с деревьев закапала вода и дорожка содрогнулась у Стефана под ногами. Он замер, почувствовав, как у него хрустнули зубы и челюсти, а потом поморщился, потому что молния расколола небо надвое и залила весь лес ослепительно-белым светом. В нос ударил запах гари, волоски на руках и на затылке встали дыбом в наэлектризованном воздухе. Снова прокатился гром, на этот раз Стефан его ждал, он готовился встретить эту волну.
Молния ударила с таким грохотом, будто наступил конец света. Кажется, это было близко, слишком близко; вспышка оказалась такой долгой, что обожгла глаза.
Стефан позволил реальности возвращаться к нему медленно, накатывать, как теплая вода. Мгновения между сном и явью тянулись долго, все затапливало серой дымкой, наконец привычные очертания комнаты начали проступать на фоне не менее привычных очертаний ночных кошмаров.
Они всегда были одинаковыми, и Стефан уже смирился с тем, что они его никогда не оставят. По крайней мере, у него были передышки. Бывали ночи, иногда даже три или четыре подряд, когда он спал так же, как до войны, и уже за это он был благодарен. Он всегда знал, что все совершенное им рано или поздно наводнит против воли его мозг и пропитает кровью его сны.
Он спустил ноги на пол, надел ботинки и встал. Спина болела, плечи свело. Он поморщился. Его отец по утрам точно так же морщился и потягивался, но отец был стариком. Стефану же недавно исполнилось тридцать, а он уже не мог, не кривя душой, сказать, что чувствует себя на свой возраст. Он был усталым и измученным.
Он был изнурен.
Физические лишения во время войны сильно сказались на нем, однако он чувствовал, что проблема не в этом, что она лежит гораздо глубже. Он никогда не изучал лекарства и недуги, но все же чувствовал, что какая-то хворь пробралась в глубь него до костей, пока он был на западе. В его деревне старики и старухи говорили, что нужно платить, если отнимаешь чью-то жизнь. Наверное, они были правы. Если так, то у Стефана скопился такой долг, какой и короля заставил бы задуматься.
Стефан открыл засов – в деревне все смеялись, когда Стефан обил дверь металлическими пластинами, но землепашцам, кузнецам и портным, называвшим деревню своим домом, никогда не доводилось сшибать племяннику чужеземного короля голову с плеч, пока его все еще теплое тело дергало конечностями, – и вышел наружу.
Перед ним расстилались поля, они тянулись далеко на восток. Мальчишкой Стефан работал на них. Сперва под руководством отца, а потом под строгим взглядом вечно недовольной матери. В северо-восточном углу самого большого поля стояла заброшенная с закатом эпохи разума каменная церковь. Еще три зимы назад жители деревни решили, что ее крыша обвалится, но она до сих пор держалась.
На севере долина спускалась к реке, за которой раскинулись богатые земли. Все, что Стефан видел перед собой, принадлежало ему. Это казалось странным, и, наверное, избавиться от этого ощущения он бы не смог. Когда король решил назначить его лордом этих земель, он отказался, но лишь в первый раз: король ценил скромность, но терпеть не мог возражений, особенно когда дело касалось подарка, который любой назвал бы щедрым.
Впрочем, слово «подарок» не самое подходящее. Земли, издревле называвшиеся Иной Стороной, были наградой, тысячу раз заслуженной в битвах за защиту королевства. И если бы ему пожаловали любой другой земельный надел такого же размера и значения, то Стефан даже не стал бы отказываться. Он знал, насколько важно было то, что он сделал. Лишь из-за мужчин и женщин, живших в Иной Стороне и работавших там, Стефан пытался отказаться от королевской награды. Он вырос среди этих людей, он был самым обычным мальчишкой, а теперь по приказу короля стал их лордом. И нельзя не сказать, что люди отнеслись к этой новости по-разному.