След на воде
Шрифт:
Она честно хотела сказать, как велено – “отхлынь”, но смутилась почему-то и промолчала.
А по берегу к ним уже мчались Эд с Надей, неся носилки.
– Скорее, – сказал Эд. – Только что появился какой-то тип, явно заинтересовался вертолетом. Шит!
– Дерьмо, опять дерьмо! – насмешливо поддакнул Роман. – Дерьмово будет, коли вы Алексея своим ором разбудите.
Надя приподняла рубашку на боку спящего. На месте раны был некрасиво зарубцевавшийся свежий красный шрам.
– Как ты это сделал? – подивилась она.
– Вода-царица все может. Разве Гамаюнов подобные фокусы не проделывает? –
Вчетвером они подняли носилки со спящим и понесли. Роман и Лена шли впереди. Лене казалось, что носилки невесомы – рука ее ничуть не затекала. Она понимала, что все это фокусы Романа. Напоминает, чертяка, о своей бесподобной силе – мол, не думай, не уйти от меня, коли сам не отпущу.
– Ну так скажи “отхлынь”, чего медлишь? – шепнул он насмешливо.
И Лена опять ничего не ответила.
У вертолета их ждали Юл и Надин напарник Джо.
– Ну хотя бы теперь он исполнит обещание?! – почти с упреком крикнул Юл.
Колдуну не надо было прибегать к Ленкиной помощи, чтобы в эту минуту прочесть мысли мальчишки.
– Он не так беспомощен, как кажется, – шепнул колдун Юлу, но тот лишь раздраженно тряхнул головой.
– Вся беда в том, что вы слишком похожи, – вздохнул Роман. – Не требуй от него больше, чем можешь потребовать от себя.
– Он же взрослый!
– А при чем здесь возраст, мой друг?
Носилки загрузили в вертолет, Надя забралась следом.
Остальные побежали к джипу Меснера. Светало. Пора было убираться из Пустосвятова.
Но прежде чем сесть в свою “шестерку”, Роман глянул наверх, на улетающую в светлеющее небо металлическую стрекозу. Там была Надя. И думая о ней, колдун почему-то подумал о своей реке, о Пустосвятовке. Подумал так, как никогда прежде. С тоской и любовью. И нежностью. Будто прощался навек.
Глашка, выбравшись из воды, затрусила по знакомой улочке наверх, к древнему домику, почерневшему и покосившемуся от времени, облепленному, как наседка цыплятами, ветхими сарайчиками. За те два года, что ее не было, дом успел еще больше завалиться набок, а забор и вовсе полег. Ворота же, подпертые камнями, были и вовсе символическими. Глашка остановилась подле калитки, ожидая, что выскочит Самурай и начнет гавкать и рваться с цепи. Но было тихо. Собачья будка черной разинутой пастью мертво скалилась на Глашку.
– Издох, значит, – вздохнула она и толкнула калитку.
К двери не пошла – дверь заперта на ночь, а вот если по лесенке забраться на чердак, то там сбоку есть несколько досочек, которые ничего не стоит отогнуть. А оттуда можно спуститься вниз, в комнаты. Через минуту она уже была в доме. Мамаша, как и прежде, спала в каморке рядом с кухней. А малышня сопела в бывшей Глашкиной комнате. Васька носом к стенке, а подле него Валюшка, как старшая, с краешку. Надо ж, до чего выросли оба. Васька весь в муженька непутевого – и нос, и рот такой же упрямый, а Валюшка, рыбонька, вся в бабку. Красавицей будет, сейчас уже видно. Глашка уселась на табуретку и смотрела на спящих ребят. На пол с ее рубашки неспешной струйкой стекала вода. Эх, глупая, какая радость-то в русалочьей жизни! Сказал бы кто
Васька неожиданно повернулся на другой бок, глубоко вздохнул и открыл глаза.
– Мамочка… – сказал он, зевая и причмокивая, будто пробовал улетевший сон на вкус. – Мамочка… Какие у тебя глазки грустные. Тебя кто-нибудь обидел?
– Нет, зайчик мой, меня никто не обижал.
– Я не зайчик, – обиженно возразил Васька. – Я теперь котик. Ты что, позабыла?
– Ага, позабыла, – кивнула Глашка.
– А бабка говорит каждый день, что ты не вернешься. Выходит, врет, да?
– Она просто не знает, что я вернулась.
– Я ее не люблю, она ругается все время – то на полу наследил, то морковку из грядки подрал, то молоко пролил. Мама, ты ведь больше не уйдешь, правда?
– Я уйду, но потом вернусь, – пообещала Глашка.
– Возвращайся, – кивнул Васька. – Ты, бывало, каждый день конфетку приносила.
– Вернусь… – как эхо отозвалась она.
– А знаешь, мама, я почему-то думаю, что волшебство все-таки есть.
– Почему ты так думаешь?
– По телеку говорили. В одной передаче. А ты веришь в волшебство?
– Верю.
– Это хорошо.
Он вновь сладко зевнул, заснул мгновенно и заулыбался во сне – может, снились ему конфеты и прочие вкусности.
Глашка вздрогнула – в соседском сарае закукарекал петух. Не успела она глазом моргнуть, а ночка кончилась. Глашка поставила подаренный Романом серебряный кувшин на стол – мамаша ушлая, придумает, кому его запродать с выгодой, чтобы денежки были, не позабыла, чай, прежней торговой сноровки. А сама Глашка выскользнула из дома и помчалась по улочке. Но не назад, не к реке. Не вернется она в реку, хоть режь ее, хоть жги. Побежит она теперь вслед за всесильным колдуном. Вымолит себе вторую жизнь, какую – неведомо, только бы возле деток: беречь их и хранить, растить и царапины им зализывать и слезы утирать. Пусть колдун что хочет за это возьмет. Пусть душу ее – и так загублена, но Ваську с Валюшкой она больше ни за что не оставит. И белая ее рубаха мелькала среди черных облетевших деревьев. А потом пошел снег. И сделалось Глашку совершенно не видно. Теперь и сам водяной не сыскал бы беглянку.
В то утро в Пустосвятове был большой переполох. Во-первых, сказывали, прилетал вертолет, приземлялся на горушке над речкой, и выскакивали из него странные существа все в серебряном, как пить дать, инопланетяне. Существа эти визжали страшными голосами и прыгали в речку купаться. Во-вторых, видели колдуна Романа, того, который в сарае сгорел на днях. Разгуливал живой и здоровый, только еще более страшный, чем прежде: на башке рога, изо рта клыки торчат, а за спиной – черные крылья, как у летучей мыши. И еще видели какую-то девку в белом, что шастала по лесу и с пронзительным воем гналась за пьяным Микошей, и спасся мужик лишь тем, что свалился в глубокую яму и засыпался сверху прошлогодней листвой.