След на воде
Шрифт:
Гость поднял руку с пистолетом и прицелился. Ожерелье! Ожерелье уловило какой-то импульс за миг, за долю секунды, прежде чем парень нажал на курок. Ленкина голова судорожно дернулась в сторону, так что со стороны показалось, что это пуля, угодив в лоб, заставила голову резко повернуться. Пуля скользнула по лбу, сдирая кожу до кости. Обои и подушки окатило кровью. Лена потеряла сознание. Когда она через минуту или две очнулась, в квартире никого не было.
Хныча от боли, она доползла до телефона и хотела вызвать “скорую”. Но передумала. Сама, как могла – все же медсестра, – перевязала
“Стен, дорогой… – Она плохо разбирала сама, что пишет, на бумаге появились откуда-то розоватые пятна. – Стен, я встретила Игоря… он странный. Он – маньяк. Он – убийца. И он хочет тебя убить. Стен, береги себя!” У нее был только почтовый ящик, куда можно было отправлять письма в Германию. Но она надеялась, что письмо успеет дойти.
Как она доехала до главпочтамта – помнила весьма смутно. Когда вышла из автобуса – едва успела добежать до ближайшей урны – ее вырвало. Но письмо она отправила в тот же день.
Через два дня она отправила еще одно письмо. Потом через неделю – новое. Ответов от Алексея не было. И то письмо, что передал ей Игорь и которое она не успела прочесть, исчезло из сумочки.
А спустя месяц, вернее, чуть больше, вечером в новостях появился диктор в дорогом костюме и заговорил наигранно взволнованным голосом:
– Страшная и загадочная трагедия произошла в эту ночь в частном особняке потомка русских эмигрантов Сазонова. Сазонов был известен как глава крупной советско-германской фирмы “Диамант”. В эту ночь Сазонов был убит в собственном доме вместе со своими домашними и охраной. Еще двенадцать трупов найдены недалеко от загородного домика адвоката Сазонова.
И тут камера показала крупным планом одного из убитых. Он лежал на спине, в груди у него чернело два отверстия. На щеке – тоже кровь. Мертвый, почему-то полностью раздетый в ярко-зеленой траве – камера наезжала, все крупнее становился план. Можно различить глаза, волосы… Да это же Стен!
Лена смотрела на экран и не могла вздохнуть.
На экране вновь появился комментатор. Он что-то говорил – она слышала, но не понимала – что. Запомнила лишь, что он почему-то упомянул Вальпургиеву ночь.
В конце репортажа он профессионально вздохнул. Вместо нее.
– Подождите! – крикнула Лена и рванулась к экрану, будто надеялась удержать исчезнувшее изображение. – Это же Стен!
Она прижалась к выпуклой поверхности кинескопа и не могла сдвинуться с места. Где-то в животе у нее образовалась пропасть, и туда падало и падало, заходясь ударами, сердце и никак не могло упасть.
Внезапно Лена вскочила, схватила Лешкину фотографию, бросилась на кровать и прижала фото к груди. Боль становилась все сильнее и сильнее. Она расстегнула блузку и запихала фотографию под белье, к самому сердцу: пусть он слышит, как оно часто-часто бьется. Она стискивала фотографию, как никогда прежде не обнимала живого Алексея. Она металась по кровати и повторяла одно-единственное: “Ой, Лешенька, ой, миленький, как я тебя любила! Ой, мамочка, что делать-то! Что делать…”
А тут
Уже весной она получила письмо. Конверт был длинный, из плотной белой бумаги, не такой, какие присылал Стен. Развернув письмо, она прочла:
“С прискорбием сообщаем Вам, что Алексей Александрович Стеновский погиб в результате несчастного случая 30 сентября 1993 года. Приносим Вам свои соболезнования. Профессор Н. К. Гамаюнов”.
Что ей оставалось после этого? Работать и читать вечерами книжки. И слушать чужие мысли, которые поражали своей убогостью. Или трахаться с кем-то, кого она не могла полюбить.
Однажды вечером к ней зашел Ник Веселков – просто так, поговорить о том о сем. И остался. Он как-то необыкновенно возвышенно красиво говорил. И даже думал. Поначалу ей нравились его мысли. Ей даже казалось, что Ник чем-то похож на Алексея. А потом…
О Боже! Зачем ей этот проклятущий дар?!
Да, сегодня вечер воспоминаний удался на славу. В этом году исполнилось одиннадцать лет, как они в последний раз виделись со Стеном. Одиннадцать лет. Неужели? Даже не верится. Лена подошла к зеркалу и придирчиво оглядела себя. Интересно, здорово она изменилась за эти годы? Не очень. Но все же… Лена вытащила альбом со школьными фотографиями и принялась сравнивать. Нет, пожалуй, сейчас она выглядит интереснее – изменился овал лица, детская округлость щек, которая ее всегда раздражала, исчезла… Теперь на лице слегка выдавались высокие скулы, нос сделался чуточку тоньше, глаза больше. А модная стрижка придавала ее внешности нечто французское – так казалось самой Лене. Челка скрывала тонкий шрам, похожий на продольную морщину, – пришлось делать косметическую операцию.
Она сбросила халат и повернулась перед зеркалом нагая. Ах, черт возьми, какая фигура: ни капли жира, ни отвислых складок, семнадцать лет, да и только. Но некому это оценить.
Она включила музыку. В детстве она обожала танцевать перед зеркалом, напялив на себя мамашины тряпки. Раз сегодня вечер детских воспоминаний, почему бы для полной достоверности не предаться и детским забавам? Она вытащила из шкафа алую полупрозрачную комбинацию, черные чулки, повязала на голову пестрый шарф. Очень сексуальный получился танец. Она кружилась, посылая неведомо кому воздушные поцелуи.
Звонок в дверь застал ее во время очередного па.
“Никак мамулька, – подумала Ленка, накидывая на плечи халат. – Вечно является, когда ее не ждешь”.
– Кто там? – спросила Лена, уверенная, что это мать, и уже начала открывать замки.
– Это я, – отозвался показавшийся смутно знакомым мужской голос.
– Кто “я”? – передразнила она, слегка перетрухнув.
– Я, Алексей. Стен.
Теперь она узнала его голос – да, очень похож, хотя и сделался немного ниже за эти годы. Но он же умер!