След мустанга
Шрифт:
Даррет добрался, наконец, до помоста и взял лист, запятнанный серыми отпечатками шахтерских рук.
— Перо мне, — попросил он. — С моей подписью этот документ будет весить немного больше.
Оставив свою закорючку в чистом углу страницы, он посмотрел на Мерфи и Бенсона снизу вверх и сказал негромко:
— Когда вы закончите с ина… с игу… с этим делом, мне надо будет поговорить с вами без свидетелей. Не подскажете, где я могу найти инженера Скилларда?
— Идемте, Гек. —
Тела Скилларда и Лагранжа лежали рядом, на дощатом тротуаре за аптекой. Их уложили на солому, под которой был слой льда. Струйки талой воды сбегали по доскам и исчезали, мгновенно впитываясь в потемневший песок.
— Придется сфотографировать их вместе, — сказал Грубер, устанавливая штатив. — Очередная шутка смерти. При жизни эти двое вряд ли попали бы в один кадр.
— Зачем это нужно? — спросил Даррет. — Я понимаю, когда делают портреты преступников. Но Скиллард был честным человеком.
— Гек, вам не понравится то, что я скажу. Это — моя работа. Люди, которые мне платят, должны видеть — за что они платят. И, кстати, у вас есть доказательства, что он был честным человеком?
— Сол, ты прав: мне не нравится то, что ты сказал.
Они вернулись в салун, где Бенсон, уже без парадного костюма, засучив рукава белой рубашки, колдовал над раненым помощником шерифа.
Томас Мерфи прохаживался вдоль стойки, похлопывая себя по ноге томагавком.
— Что это у вас? — спросил Грубер.
— Орудие убийства. Индейцы оставили его между лопатками…
— Вы видели индейцев?
Мерфи немного смутился:
— Черт! Я становлюсь таким же бараном, как все. Нет, я не видел индейцев. Топор в спину мог засадить любой из нас. И перерезать глотку — тоже. А найти томагавк в наших краях — пара пустяков.
— Продается в любой лавке Гудворда, — добавил Даррет. — Ну-ка, Том, дай-ка его сюда… Ну, так и знал. Видите клеймо? «Завод Бакса, Спрингфилд, Огайо».
Грубер взял топорик и внимательно его осмотрел.
— А что, у всех томагавков бывают такие рукоятки?
— Да нет, обычно продается только лезвие, а на рукоятку его насаживает хозяин. Каждый подгоняет по руке, своему росту, вкусу, — пояснил Даррет.
— Я уже видел такой рисунок, — твердо сказал Грубер. — Продольные канавки, залитые черной и красной смолой. Это что-то означает? Может быть, как клетчатое полотно у шотландцев? Или что-то вроде фамильного герба?
Судья Бенсон заметил, отходя от раненого и вытирая руки:
— У индейцев нет ни одной пары одинаковых вещей. Они все стараются отличиться от других. Каждая вещица имеет свое лицо. Индеец никогда не спутает свои мокасины с чужими. А
Грубер еще раз глянул на топорик и вернул его шерифу.
— В таком случае записывайте и меня в свидетели. Я видел орудие убийства в руках индейца-переводчика. В тот день, когда банда похитила инженера Скиллард. Да, я совершенно уверен — тот самый топор.
— Плохо, — сказал маршал Даррет, устало опускаясь на стул и вытирая лицо платком. — Очень плохо. Я до последней секунды еще надеялся, что в этом дерьме замешаны только наши подонки. Разбираться с индейцами гораздо сложнее.
Сол, ты даже не представляешь, сколько лишней работы теперь предстоит сделать. Подключать индейскую полицию. Уговаривать вождей, чтобы нам разрешали допрашивать их подданных. И если бы они сами приходили на допрос! Так нет же, нам придется гоняться за ними, и говорить только в присутствии переводчика.
И это еще не все. Даже когда мы установим убийцу, мы ничего не сможем с ним сделать. Потому что индейца будут судить сами индейцы. Ну да, допустим, мы его установили, арестовали и передали на суд вождя. Хорошо, если это убийство окажется не первым для задержанного. И даже не вторым. Потому что только за третье они приговаривают его к смертной казни. И после вынесения приговора он еще год может жить в семье. Ну, видишь, какую свинью ты нам подложил?
Однако Сол Грубер, казалось, не слышал речи маршала. Он неотрывно смотрел на раненого, что лежал на стульях, составленных в ряд у стены.
Его черные прямые волосы свисали почти до пола. Лицо было пепельно-желтым, ястребиный нос заострился и побелел на кончике.
— Кто это? — спросил Грубер.
— Дженкинс, он был моим помощником, — брезгливо поморщившись, сказал Томас Мерфи. — Переметнулся к Форсайту. Пусть скажет спасибо судье Бенсону. Я бы не стал перевязывать предателя.
— Он в сознании? — Грубер повернулся к Бенсону, и судья помотал головой. — Жаль. Мне надо кое-что у него спросить.
— Спросите завтра. Рана не смертельна. А метисы — живучи.
— Метис Дженкинс? — Грубер подвинул стул и сел рядом с раненым. — Очень интересно. В девяносто первом году в Арканзасе орудовала шайка конокрадов. Угоняли лошадей и мулов со строительства моста. По дюжине за ночь, как по расписанию. Только подвезут новых лошадей, наутро погонщики снова замечают пропажу.
Стройка остановилась, потому что некого стало запрягать в телеги с лесом и цементом. Наконец, на рынке в Коффивилле был задержан некий Дженкинс с десятком мулов со стройки. На допросах молчал, сообщников не выдал. Получил три года и сбежал во время перевозки.