След лисицы
Шрифт:
— Мне не нужна твоя женщина, но я могу ее взять.
— Она с тобой не ляжет.
Они отскочили друг от друга, тяжело дыша и с ненавистью сцепляясь взглядами.
— Я знаю все твои приемы, сын лисицы. Когда-то меня учил твой отец. И знаешь, что я теперь с тобой сделаю, рыжий? — голос противника стал вкрадчиво-ласковым.
— Убьешь? — прохрипел уставший уже Наран, едва успевая уйти от удушающих объятий.
— Нет. Я умею мстить, мальчик. Я дам тебе шанс. И ты запомнишь это куда лучше, чем поражение.
Что произошло? Каким чудом Нарану удалось сделать подсечку
Наран хмурился, понимая, что ему поддались, швырнули в лицо победу, как подачку. И возмутиться бы, и с негодованием отказаться, но только не тогда, когда ставки столь высоки. Все, что он мог сделать — процедить сквозь зубы “благодарю, Хонг, я твой должник” и легкомысленно пожать плечами в ответ на внимательный взгляд Баяра. Ну, вот так вышло. Победил, сам видишь.
Где там эта чаша?
Прихрамывая, весь черно-полосатый от пыли и стекающего пота, он выхватил деревянную чашу из рук хана и нетерпеливо протянул Листян, торопясь сказать заветные слова, которые должен был произнести еще вчера, а то и раньше:
— Сваришь ли мне свадебный чай на своем очаге, бусгуй (*невеста)?
— Позови меня к себе в шатер, хургэн (*жених), — Листян немного изменила ритуальный ответ, но что поделать, если у нее не было своего шатра? — И я сварю тебе чай.
***
Посол отказался от пира. Он хотел только ополоснуть пот и забрать себе свою женщину, теперь уже — навсегда. Очень быстро вылил на себя пару вёдер воды, а потом стянул промокшую одежду и швырнул на пол. Тело ломило после схватки с Хонгом. Хотелось лечь и не двигаться хоть какое-то время.
И в этот момент в его шатёр привели Листян. Старый шаман, увидев обнаженного и мокрого жениха, только насмешливо вскинул брови, а сопровождавшая невесту Дженна вскрикнула и закрыла лицо руками. Ну да. Вот так получилось. И он вовсе не виноват, что от одного только взгляда на любимую, одетую лишь в простую белую сорочку до середины лодыжек, его тело среагировало очень однозначно.
А Листян разглядывала его без всякого смущения, да с таким восторгом на лице, что он все же покраснел и потянулся за покрывалом, обматывая толстую ткань вокруг бёдер.
— Не стоит и одеваться, — хихикнул старый шаман. — Только время зря терять. Листян, девочка, поспеши, до рассвета осталось совсем недолго.
Ах да! По обычаю свадебный чай подаётся в ночи, а жених и невеста не должны разговаривать друг с другом до первых лучей солнца. Наран совершенно про это забыл, так велико было его нетерпение. Обряды и церемонии сейчас казались ему совершенно излишними, и, судя по сверкающим глазам, невеста разделяла его желания.
Листян давно знала, какой чай любит Наран. Кажется, она без труда могла бы приготовить его с закрытыми глазами. Вот только руки у нее затряслись так, что она едва не расплескала воду, а чайные листья просыпала прямо в очаг. Заставила себя замереть, закрыла глаза, перевела дыхание. Все это не важно. Он теперь выпьет даже помои, чтобы ей угодить. Такой смысл этого обряда — принимать из рук жены не только доброе, но и дурное. Многие
Достаточно они друг другу неприятностей доставили.
Тишина шатра нарушалась лишь дыханием четырех людей. Нервно плясали тени в свете масляного светильника. Все, что было в прошлом, забылось, пропало, было унесено ветром. Потом, конечно, она еще не раз вспомнит и покойного мужа, и богатую жизнь в Лисгороде, и некоторые вовсе не глупые тамошние порядки, но сейчас важен был только древний ритуал и мужчина, который ждал ее. Глаза у него были зеленые, как трава.
Тонкой струйкой льется кипящая вода из чайника в деревянную чашу. Кружатся в причудливом танце чайные листки. Падают серые крупинки соли, растворяясь как звезды в утреннем небе. Жирное буйволиное молоко скрывает все в густом белом тумане.
Наран принимает из рук любимой чашу, подносит к губам. Она точно знает — угодила. Старалась. Выпивает до дна, а последние капли и листья вытряхивает в огонь.
— Вкусно тебе было, нэхэр (*муж)?
Кивок.
— Пусть же вся ваша жизнь будет вкусной, как соль, крепкой, как чай и богатой, как молоко.
Снова кивок.
— Заплети жене косу, пусть сплетутся ваши жизни навеки, — говорит Дженна, еле заметно улыбаясь.
Наран благоговейно протягивает руки к прохладным гладким волосам своей женщины. Он прекрасно умеет плести косы — лошадям своим заплетал не раз. Ощущая ее дрожь, ее трепет, прикасается нежно и ласково.
Завороженные друг другом, они не видят, как Дженна и Аасор уходят, оставляя супругов наедине. Упади сейчас небо на землю — и этого бы не заметили.
Непослушные пальцы плетут две кривые косички, которым все равно суждено расплестись почти сразу же. Горячие губы прижимаются к шее под волосами, посылая по плечам россыпь мурашек.
Листян поворачивается к мужу лицом, кладя ладони на его грудь. Сердце Нарана стучит как барабан — для нее. Глаза темнеют. Руки скользят вниз, откидывая в сторону покрывало, а потом с силой толкают мужчину на подушки. Он падает, распластавшись перед ней во всей своей наготе — искренний, открытый и так откровенно ее желающий.
Сквозь неплотно закрытый полог шатра пробивается робкий солнечный луч. Рассвет? Они совершенно потеряли счет времени.
— Мы… не успели?
— Тебе это так важно?
— Наверное, нет.
— Тогда иди ко мне, эхнэр (*жена). Доверься мне.
39. Доверие
Она молча смотрела на мужа в полутьме шатра, в неровном свете пламени. Довериться? Никогда и никому она больше не могла доверять. Все доброе и светлое в ней умерло, кажется, в тот самый миг, когда за ее сыном захлопнулись ворота внутренней крепости. В тот момент Листян умерла окончательно, осталась только Лисяна Матвеевна. Но она была уверена, что и любить не умеет совершенно, а теперь сердце ее рвалось навстречу Нарану. Попробовать? А чего ей этого будет стоить?